Нарисуй мне, как выглядит мир

Скрипка в моих руках переливается тысячами голосов, рисуя в воздухе чувства, переполняющие меня. Пол скрипит под моими ногами, стоит мне лишь немного качнуться. Я чувствую запах сирени, что, сплетаясь с потоками прохладного ветра, забирается в дом. А ещё я чувствую приближение грозы. Воздух всегда пахнет перед ней особенно сладко и притягательно. Сколько себя помню, я всегда любил эту стихию. Гром, сотрясающий до глубины души, запах озона, прохлада ветра и шум дождя. Мелодия налилась страстью, заставив моего учителя громко вздохнуть. Он был доволен моими успехами, я знал это наверняка. Звук повисает в воздухе, и я опускаю руку со смычком вниз, прислушиваясь к шороху листьев за открытыми окнами. Где-то поодаль слышу голоса. Кажется, это садовник и моя мать. Они о чем-то тихо беседуют, наверняка о новом сорте цветущих и приятно пахнущих диковинных растений. Наш пёс Дерк грызёт кость, лежа на веранде, а младший братец Элтон бегает по коридорам, назло своей няне. И грузная тетушка Диана спешит на кухню, заставляя половицы жалобно стонать. Сверху раздаётся грохот рока из колонок моей сестрицы, тоже младшей. Различаю шаги дворецкого и делаю три шага вперёд, кладу скрипку в футляр, поверх неё смычок, разворачиваюсь и жду, когда мужчина заговорит. Долго ждать не приходится. — Господин Грин, ваш телефон. Это Картер, сэр, — оповестил мужчина, подходя ближе и вкладывая мне в руку овальный прохладный телефон. Я подношу его к уху и разворачиваюсь на треть оборота, направляясь на веранду. — Кир? — спрашиваю я, закрывая за собой дверь веранды. Тут запах сирени становится особенно ярким, как и ощущение прохлады надвигающейся грозы. — Марк! — радостно восклицает довольно грубый баритон, чем невольно вызывает у меня улыбку. — Тут такое дело… Я прилетел на выставку… Она в твоём городе. И у меня накрылась бронь отеля, а мест нет. Я знаю, что это некрасиво и неправильно, но не мог бы ты помочь мне? Я замираю, вслушиваясь в далёкий отзвук первых небесных взрывов. Я знаю Кира уже давно, около трёх лет. Мы познакомились в сети, когда моя сестра настояла на том, что мне необходимо общение с внешним миром. С помощью сестры мы переписывались, но чаще всего именно звонили друг другу. Мне нравилось слушать его рассказы о мире, о его новых картинах, об успехах и неудачах. Он был моим окном в мир. Но он не знал обо мне самого главного. Но если он приедет, если он увидит меня, он поймёт. — Конечно, мы ведь… друзья, — голос мой прозвучал несколько неуверенно. Сможем ли мы общаться дальше, ведь он художник, а я... — Приезжай, — я назвал ему адрес, ловя влажными губами ветер. Сладкий, холодный, обжигающий. Гроза уже была у порога. — Спасибо. Большое спасибо, Марк. Ты делаешь для меня невозможное, — радостно выпалил парень, а я услышал, как он останавливает такси и называет мой адрес. — Ты делаешь то же самое, — выдохнул я, наполняя легкие свежим воздухом. — Что? — не понял парень, но я не ответил. Лишь сказал, что его встретят и проводят, да бросил трубку. Вдалеке небо разорвалось молнией, и грохот прокатился по земле, заставив меня едва заметно вздрогнуть. Я вернулся в комнату, отдав телефон дворецкому, что ждал меня там, предупреждая о гостях, попрощался с учителем, который уже собрал свои вещи, и снова взял скрипку. Мне нужно было излить свои сомнения и страхи в звук. Мне нужно было найти ответы в переливах мелодий. И я вторил нарастающему ветру за окном, гром вплетался в завывания скрипки, дополняя её, досказывая то, что я утаивал. Я слышал, как сестра присела за небольшой столик, велев подать ей ужин сюда, как отец тихо заглянул в двери, а после снова скрылся в своём кабинете. Уж больно громкой была тяжёлая дверь. Но тихих, мягких шагов я не узнал. Я их даже не услышал, я лишь ощутил, как по спине пробежался холод, а следом и жар. Скрипка заголосила лишь громче, пытаясь оглушить меня, срываясь в падение в бесконечную бездну. Но падение окончилось легким полётом, парением, переливами нежных нот, которые грубели с каждой секундой. Наполнялись громом грозы, духом урагана, врываясь в души слушателей, подобно беспощадной стихии. Мои пальцы мелко дрожали, выводя последние аккорды, и наступившая тишина огласилась особенно пронизывающим грохотом грозы. — Марк? — знакомый голос раздался совсем близко, заставив меня вздрогнуть и чуть не выронить инструмент. Прохладные сильные пальцы перехватили его, забирая и укладывая в футляр. Я ощутил запах чужого парфюма, тонкий аромат кофе и самого парня. А ещё от него пахло той самой грозой. — Марк, я приехал, — сказал Кир, беря меня за руку и поднося к своему лицу. Я ощутил небольшую щетину на лице, очерчивающую ровную линию подбородка. Кончики пальцев пробежались по скулам, по прямому носу с легкой горбинкой, очертили линию волос. Сжав пальцами прядь, провёл до конца. Длинные, наверное, где-то до лопаток. И мягкие, как шелк. Ладонями обвёл линию плеч, провёл по груди. Не худой, но и не полный. Среднего телосложения. Одежда самая обычная. Тонкая куртка, футболка и джинсы из довольно мягкой ткани. Сестра рассказывала, как он выглядит, но знать своими пальцами было куда приятнее. — Но как ты… сообщения, — спросил Кир, сжимая пальцами мою руку. — Сестра помогла, — признался я, закрывая невидящие глаза. Говорят, они чудесного бирюзового цвета. Жаль, что я не знаю, что такое бирюза. — И… Прости, но давно ты не… — Всё нормально, Кир, я таким родился. Я не знаю, что такое видеть. Что такое цвет или полутона. Чем отличается темное и белое на самом деле. Я никогда не увижу цвета листвы, заката и звёзд. Но ты рассказал мне о мире больше, чем я когда-либо знал, — я улыбнулся, вспоминая рассказы Кира о Париже, о Лондоне и завораживающей Японии. Я вспомнил горы и бурные реки, будто на самом деле когда-то видел их. Будто я мог видеть их. — Твои глаза похожи на драгоценные камни, лежащие под кромкой воды, что отражает блики солнца. Твои волосы отливают сухой травой, какую я видел на полях Англии, а кожа похожа на молоко. Твоё лицо… Так выглядели аристократы в минувшие века. Твой дом. Здесь всё пропитано теплым светом, изысканная утонченность. А за порогом… — Мир, который ты ещё успеешь мне нарисовать, — улыбнулся я, сжимая руку друга. Но друга ли? Я так сильно привязался к его картинам, к его голосу, к мелодиям, что рождает сердце, вспоминая его картины. Любовь нельзя увидеть, её можно лишь почувствовать. Закройте глаза. То, что мы видим, не всегда истинно. Закройте глаза. Это темнота. Этот мрак, в котором я прожил всю свою жизнь. Я нашёл здесь истину. Просто закройте глаза, чтобы увидеть этот мир таким, какой он на самом деле. И сейчас я ощущал её. Я знал, что это она. Что так правильно. Что так должно быть. Я подался вперёд, целуя сладкие, немного пряные губы Кира, который даже не вздрогнул. Сестра взвизгнула, а у входа служанка уронила поднос. Но всё, что было сейчас для меня миром — это горячие губы, отвечающие мне с не меньшей уверенностью и жаждой. Это был мой первый поцелуй с мужчиной. Но я точно знал, что лучше не бывает. Сладкие, настойчивые и отзывчивые. И не было сомнений и страхов, что будет дальше. Ведь дальше был целый мир, который он, вне всяких сомнений, мог нарисовать мне. Мир, который я не могу видеть, мир, в котором я так нуждался. Ладони скользнули по моей спине, прижимая меня ближе, и горячий язык скользнул между моих подрагивающих губ, увлекая в глубокий, долгий поцелуй, конца которому не было видно. Я слышал, как сестра ушла прочь, оставив меня на попечение Киру. И я был безмерно ей благодарен за это понимание, за принятие моего решения. Мы стояли молча, обнимая друг друга. Я ощущал, как он разглядывает меня, я ощущал тепло, исходящее от его тела. И этот запах грозы, который окутывал меня целиком, наполнял каждую частичку моего существа, даря покой, радость и умиротворение. В вечной темноте я мог поклясться, что меня наполнял свет. Пусть я не знаю, что это такое, но сейчас… Я видел его. Настоящего. Не цвет его глаз или красоту внешнего, я видел Его. Не было сомнений и тогда, когда я пригласил его в свою комнату. Не было угрызений совести, когда я повёл его к кровати, изучая пальцами изгибы его тела, когда притягивал к себе, позволяя и ему изучать меня. Его руки. Они были такими обжигающими, а настойчивые губы… Я сходил с ума, плавился, ощущал это бесконечное желание быть ближе. Ещё ближе. Слиться с его миром, пустить в свой. И он чувствовал то же самое. Одежда осталась где-то на полу, и, когда моя спина коснулась прохладных простыней, я лишь едва заметно вздрогнул, позволяя настойчивым рукам оглаживать внутреннюю сторону моего бедра. Возбуждение накрыло с головой, погружая в немыслимый вихрь неизвестных мне доселе ощущений. Кир покрывал мою шею поцелуями, оставляя легкие следы на коже, которые горели огнём, разливающимся теплом внутри меня. Ощущение наполненности от нескольких пальцев заставило стон сорваться с моих губ, отражаясь бесконечным эхом от стен полупустой комнаты. Я доверился парню, жадно ловя его губы своими, облизывая их и терзая довольно грубыми поцелуями, получая такие же в ответ. И когда его пальцы достаточно растянули меня, смазывая чем-то влажным, по началу холодным, но после тягуче горячим, я ощутил его член, который медленно начал заполнять меня. Ни с чем несравнимое удовольствие прокатилось по телу, когда он задел внутри что-то, что заставило меня чуть выгнуться, раскрыться сильнее и самому податься к нему на встречу. — Я влюбился в тебя, Марк, как только услышал твой голос. Поэтому прошу тебя, умоляю, не сдерживай его, — жарко шептал Кир, медленно покидая меня, а после резко вошёл до упора, срывая с губ рваный вскрик, полный наслаждения и удивления. Я потерял счет времени, заблудился в этих размеренных движениях, которые порой сменялись резкими, грубыми, выбивающими последние крохи рассудка из меня. Вместе со стонами, вскриками, которые, наверное, слышал весь дом. Но в тот момент мне было глубоко наплевать, слышали ли нас, что думают и как воспримут. Это была моя жизнь. И я впервые за долгие годы мог сказать, что я жив. Что я счастлив. Разбудили меня легкие прикосновения пальцев к обнаженной спине. Я обнимал Кира за талию, умостив голову ему на плечо. Я слышал шум мелкого дождя за окнами, легкий шепот ветра, остужающего мир после бушующей стихии. Весь мир погрузился в блаженное спокойствие, которое пронизывало и меня. Легкий шепот парня рассказывал мне о том, как серое небо медленно светлеет, освещаемое рассветом, как капли влаги на окне переливаются сотнями бликов, наполняя комнату маленькими обрывками радуги. Я улыбался, вслушиваясь в переливы его голоса. С того дня вся моя жизнь изменилась. Я будто бы обрел зрение. Я видел этот чудесный, полный красок мир. Родные, видя мою улыбку, отпустили меня вместе с художником, пришедшим в наш дом во время грозы. И я увидел этот мир. Мы были в Париже, в Токио, в Сеуле, я коснулся рукой поверхности Египетских пирамид и камней Стоунхенджа. Я услышал о готическом соборе, перед которым стоял в один из осенних дней. Время наполнилось для меня красками, чудесными картинами, и улыбка редко сходила с моих губ. И тепло Кира всегда было рядом. Пока Кир рисовал для меня мир, я наполнял его музыкой. Я играл на его выставках, добавляя свои штрихи в его картины. И пусть я не мог видеть, а он был художником, мы стали друг для друга необходимыми кусочками одного целого. Мне казалось, это было чистое счастье. И оно стало для нас бесконечным. Время перестало быть важным.