Море молчит

Море молчит, Джон говорит, не получая ответа. Он привык выговаривать мысли в тишину — лишь бы слушали. Он медленно рассуждает, рассказывая свою историю в никуда, лишь потому, что нет больше сил держать все в себе. Он возглавил Гильдию вместо Фицджеральда, это так. Но, сидя на берегу и швыряя мелкие камешки в воду, Джон почти поддается сожалениям об этом. Не лучше бы было просто вернуться домой, покинуть чужбину, где все равно пока что больше нет ни веселья, ни высоких доходов? Домой, где хотя бы он сможет быть тем, кто он есть — простым и близким к природе парнем, любящим все вокруг и эту жизнь, а не убийства, пытки, рэкет и воровство? Либо же — он всегда был таким, тем, кто сейчас: с лощеными волосами, в дорогом пальто вместо фермерского комбинезона, с потухшим, слегка жестковатым взглядом. Джон всматривается вперед, в то, что отражает вода, но та слишком подвижна для подачи четкой картинки. Вода темна, как кровь, и непостижима, как собственная душа. А где-то там, за беспредельной, почти необъятной толщей, где-то там наверняка спит сейчас Говард Лавкрафт. Тот, кто давал Джону половину силы, тот, кто, находясь рядом, уносил ощущение беззащитности, заставлял думать о себе, не оставляя тем самым времени, чтобы размышлять о правильности своих поступков, об ошибочности пути. Не заснул ли он, не отстал, не зазевался ли у кондитерских, у детских ларьков, не задремал ли? Джон думал, что использует его. Силу — всю до последней крупицы, но та оказалась чересчур велика. Джон думал, что презирает его, странного недотепу, иногда больше похожего на крохотную сестрицу, чем на солидного господина. Думал, пока не открыл для себя, что возиться с ним приятно не менее, чем с сестренкой, и радовать его — тоже. Приносить сласти и внимательно наблюдать, как в тусклых глазах вспыхивает радостная искра, на миг преображающая безжизненное лицо, вдыхая в него почти завораживающую красоту. Джон думал, что не любуется ей, что никогда не позволит себе подолгу ей любоваться, но и эти мысли оказались пустотой. Почти такой же, что внезапно разверзлась внутри, когда Джон понял — Лавкрафт не вернется к нему. Лишь Фицджеральд умел звать его из моря, пахнущего нефтью у порта Йокогамы. Лишь только он один был в силах каким-то непостижимым образом сподвигнуть Лавкрафта быть рядом с Джоном. А Джон-то думал, что тот бы не отказался и без приказа. Ведь они так много времени провели вместе. За едой, отдыхом, даже смехом. И спали в полуобнимку, и ели мороженое из одной креманки, и… Ведь они… Джон впивается зубами в губу так, что кожица лопается, ощущается кровь. Задирает лицо к небу. Оборачивается. Сердце ощутимо дрожит — как тучка над небоскребами и здоровенной каруселью. Джон был грешен: жаждал золота и мужчину, даже не так, демона, который без зазрения совести плюнет на букашку, как Джон — слабого, хрупкого, недолговечного. Всего, словно отдавшего себя в виноградные лозы, усохшие, не произведя урожая. Теперь Джон — как почва, на которой не взрасти радости. Теперь Джон — словно тень, что нависла над городом тучей. Мечты его начинают сбываться, но нужна ли Джону Гильдия без денег Фицджеральда? Без Говарда? Первое можно вернуть, а второго не вернуть никогда, ведь и встань он за спиной, будет уже ясно, в любую секунду он будет готов улизнуть к себе, в безграничные воды, куда Джону нет хода. И… все равно Джон мечтает об этом. Пусть рядом являются они оба. Пусть Фицджеральд позовет его, того, к кому Джон прижимался боком и мог не ощущать себя самым худшим. Самым порочным. Самым страшным чудовищем за много миль окрест. Он вновь обращает свой взгляд на море — оно необъятно. Джон медленно выпускает в него из руки потеплевший камень, и тот тонет без звуков и без кругов. Найти его среди сотен таких же на дне — невозможно, как жемчужину в грузовике облущенной кукурузы. Вокруг Джона, в этом городе, десятки тысяч людей. Все они понятнее и проще существа, что являет собой Лавкрафт, несомненно. Но Джон не желает видеть сейчас рядом с собой на берегу никого из них — ни красавцев, ни добряков, никого. Он уже усвоил, что нужно любой ценой держаться за того, с кем хорошо тебе — и наплевать, что тот по этому поводу думает, пока обязан тебя защищать, тебе улыбаться. Поглотить часть твоего внутреннего одиночества, как половину твоей конфеты. И, Джон уверен, Лавкрафту и самому лучше всего рядом с ним. Просто тот пока не понял, но Джон заставит его узнать. Фицджеральд готов был спалить город ради одной книги. Джон готов перелопатить мир ради одного знания — как можно заключить контракт, чтобы Лавкрафт повиновался ему. Но чутье подсказывает, что это совсем ни к чему. Он получит ответ тут, в самой Гильдии, что так его и не стала, что просто временно в его надежных руках, как и он — временно один, без напарника. Джон выпрямляется, расправляя плечи. Вода подступает к ногам, кажется, словно ей навсегда затоплен путь домой. Хотя, это и есть так. Джон улыбается, чувствуя жгущую боль. И секундно думает, что новый его дом так хлипок, что качается на волнах, словно Ковчег. Он не хотел обретать такой, но уже чувствует своими залитые серым преддождевым светом улицы Йокогамы, ее многолюдную суету и это море. Море, в котором спит тот, кто так нужен, кто подает надежды вернуться сюда в любую секунду и сам. Просто вспомнив о Джоне. Надежда хрупка, но от нее Джон ощущает волнение. Оно заполняет опустевшее сердце, но не обогащает радостью. Мысли все так же темны, как вода, немного похожая на чернила. Что у Джона осталась в Гильдии, кроме самой Гильдии? Что осталось в себе ценного? Улыбка, которой непозволительно смеркнуть, ведь иначе — кто зауважает его, а еще — тяжелая грусть на сердце. По волнам пробирается мельчайшая рябь, подступая к ботинкам. Это похоже на осторожное прикосновение. Неумелое, изучающее. Джон вспоминает, что в самом начале их партнерства Лавкрафт иногда так же точно касался его рук, изучающе, словно неохотно, едва-едва, и оттого — ласково. — Мы, вероятно, можем стать друзьями, — лжет Джон, тогда еще лжет, самую каплю теряясь под излишне пристальным, словно проникающем в самые глубочайшие тайники души взглядом. — Ты говоришь, только возможно? А что нам мешает, — уточняет Лавкрафт и прикасается кончиками прохладных пальцев к тыльной стороне ладони. — Я слышал, это помогает союзничеству. Я читал о дружбе. Специально. — Лавкрафт замирает, как каменный. Это слишком неловко. — Что… — Джону хочется опустить взгляд. Потому что Лавкрафт — нелепый и чересчур сильно пугающий, потому что он… отвратительный. Даже теперь, теперь, введя в крайнюю степень смущения, требует вывернуть себя наизнанку и наивно не понимает этого! Потому что никто просто так не выдаст правды, что бросает тень, что вносит раскол. Она не нужна, а не то вместо помощи выйдет лишь вред, и Джон лишится заработков. Джону вспоминается, как тонкие губы Лавкрафта сжались тогда в полосу, и жар обдает его всего. А если Лавкрафт правда способен к чтению мыслей… Да нет, не может быть! Но он мог ощущать, мог понимать больше, чем казалось. Мог притворяться обтесанным волнами камнем. Ведь сам Джон иногда притворяется деревенским простачком, несведущим, лишенным хитроумности, и, порой, это удобно и дает форы. А как он вел себя с Лавкрафтом? Ведь прорве всего хорошего предшествовало иное, уже по мнению Джона изглаженное. А если нет? Джон трясет головой, вспоминая другой раз, еще в Америке, еще когда они начинали. — Джон? — мягкие прохладные пальцы, те же пальцы, осторожно поглаживают такой же горячий, как и сейчас висок, и шею, место, от которого только отвалились Гроздья Гнева. — Мне трудно дышать, — пытается улыбнуться Джон, чувствуя кровь на языке, совсем слабо, как и теперь. А потом закрывает глаза, и мир, в котором пахнет свежеистерзанными телами, дрожит перед ним, как отражение в морской воде. И Дьявол, кажется, уже рад принять его, грешного, в свою юдоль. Но осторожно, словно владелец их сомневается, губы, жесткие, даже властные, накрывают рот. Джон не хочет принимать воздух, боль рвет его грудь, но выбора нет, и все тело встряхивает, как от рефрижератора. А потом он начинает бешено дергаться, вырываться, бултыхая руками, ногами, стараясь ударить источник боли, и не безуспешно. Джон вздрагивает, неуверенный, что вспомнил все правильно, но то уточнить можно лишь у одного существа на свете. У того, кто со своей стороны мог посчитать, что не только не нужен, но еще и отвратителен. Если он так и не догадался — как давно это изменилось? Да почти сразу же, раз и навсегда. Соль въедается в мелкие трещинки на губах, и Джон зло и поспешно слизывает ее, горячую, не понимая, что плачет. — Говард! Вернись ко мне, Говард! — зовет он. Но море молчит.