drown

Многое происходит не так, как мы это себе представляем. Видя лишь часть айсберга, эту маленькую глыбу, без дела дрейфующую в ледяном море, мы являемся слепцами. Лицо напротив, его глаза, губы, нос; едва заметное пятнышко от пролитого кофе на одежде, ловкие пальцы, сплетающиеся с моими. В какой-то момент я понял, что не понимаю его. Слова, произносимые его ртом, доходили как из-под толщи воды, а обеспокоенность в лице возрастала. — Ты не слушаешь? — спросил Джин. Часто моргая и приходя в себя, я огляделся вокруг. Наши руки были до сих пор едины, наши души... я сомневался. Сколько лет прошло с тех пор, как мы встретились? Три года, или, быть может, четыре? На нём был бежевый, со слишком длинными рукавами свитер, аккуратная стрижка, мягкие черты. Вспоминая о первом столкновении, начинаешь идеализировать, мозг даже подключает какую-нибудь слащавую песенку, заштриховывает проезжающий мимо мусоровоз, ужасную погоду в середине ноября, промокшие грязные ботинки. Так что я помнил Сокджина как ангельское явление посреди городских ландшафтов и моего урбанистического волочения по невзгодам юного мечтателя. С тех пор ничего не изменилось, кроме, наверное, меня. Время обладает удивительным даром менять формы живых существ. Внутри и снаружи, оно скручивает или расправляет, придаёт объёмы, стирает шероховатости или же, наоборот, хлещет плёткой до кровавых ран. Если бы Время было человеком, то оно могло быть строгим отцом, желающим лучшего для детей. Для последних он бы представал тираном. Однако нюанс в том, что это мы, маленькие и несчастные ребятишки, либо позволяем себе залезть в футляр, либо встаём на ноги, благодарные строгому воспитанию. Хотя, скорее всего, я ошибаюсь – моя философия никогда не выглядела безоблачно и симпатично. В отличие от Джина. Он из тех людей, которые таят в себе невероятные секреты. Сокджин был и ангелом и демоном, и другом и любовником – он был тем, кого я боготворил и любил. Нет, это вовсе не было сумасшествием – нам обоим не претило безумствовать, сжигать леса и осушать океаны. У нас был штиль, запахи кедра и чистых простынь, а из горячего по утрам – чай. Не всегда, конечно. Порой мы пускались в бега, срывались в бездну, исчезали на несколько дней из поля зрения общих знакомых и коллег по работе. Его губы, ладони, голос, податливое тело - всё принадлежало мне, а я, в свою очередь, ему. Джином невозможно было надышаться, его хотелось испить, пробовать снова и снова. Я знал, что страницы бесконечны, он открывал что-то новое всякий раз и стирал предыдущее знание о себе. — Я отвлёкся, прости, — пробормотал я. Сокджин мягко улыбнулся, сжал пальцами мою кисть и выскользнул. Он поднялся с дивана, безразмерная кофта съехала к бёдрам, а босые ноги зашлёпали на кухню. Я порой задаюсь вопросом, а есть ли у вселенной что-то лишь для нас? Что-то особенное? Что могло бы... принадлежать лишь нам? Люди не оставляют выбора кем нам являться – они ставят каноны и отрицают любой шаг в сторону, несмотря на гулкий и бестолковый девиз "Будь собой!". Такого не бывает – мы все притворяемся. Даже с любимыми. [с ними особенно] Я дышал им. С осознанием нехватки Времени приходит разочарование. Оно слишком долгое, его слишком мало – оно кончается. Страшно услышать щелчок последней секунды, похожий на снятый предохранитель. Дуло направлено в висок – оно всегда направлено, просто до этого момента мы не думаем, что находимся под прицелом. Тем Временем кто-то уже давит на курок, а мы несёмся по встречке и радуемся искромётному везению, что беда обходит стороной, что в свои двадцать с небольшим молодость бьёт ключом. Хорошая кожа, здоровое сердце, улыбка с рядами ещё целых зубов – нет ни единой причины задумываться о Щелчке. Тем не менее... Отвратительно, наверное, целовать человека, думая о том, какие же холодные его губы, какие жёсткие его пальцы и ровное дыхание. Будто перед тобой предстало инфернальное тело, не принадлежащее больше тому, кого ты любил всем своим естеством. Я чувствовал это в Сокджине. Он меньше говорил, а я уже не слушал, не вдавался, не пытался понять, что стоит за всеми этими словами и зачем? Почему он продолжал прижиматься теснее, почему жмурил глаза и стонал громче обычного, словно играл. Это началось около двух месяцев назад. Джин сжимал мою кисть крепче привычного, он смотрел в глаза, закрывал их и падал головой на плечо. Выдыхал, ластился, лез расцеловывать шею. Он стал жадным до прикосновений. От Сокджина несло отчаянием и тоской, от меня – непониманием и... смирением. Я делал вид, что ничего не происходило. Джин подал мне кружку и сел рядом, закинув ноги на диван и натянув на колени кофту. Скрестив босые стопы, этот взрослый, взъерошенный мужчина, напоминал скорее ребёнка. Пухлые, покрасневшие от кипятка губы, коснулись фарфорового ободка, по-детски втягивая чай. Джин искоса взглянул в мою сторону. — Что? — Ты красивый, — он отодвинул от себя кружку и повернулся боком, внимательно смотря на меня. Наверное, ожидал чего-то ещё, или знал мои слова наперёд. Наверняка второе. Потому что: — Но я больше не понимаю тебя. Джин не закатывал истерик, его лицо не исказилось гримасой. Он молча проглотил сказанное, как только что чай. Мне хотелось реакции, всплеска или пламени, но, видимо, гореть было уже нечему. — Как долго ты не понимаешь меня? — спросил я. Его опущенные плечи выдавали сожаление, но не больше. Ноготь царапал щербинку бокала, ресницы подрагивали в такт морганию. — Это, и правда, с нами произошло? — в отместку задал вопрос он. Я не знал, что ответить. Мы не верили, что однажды будем сидеть на диване и признаваться не в любви, а в остывшем. Никто к этому по-настоящему не готов, наверное. Человеческое отношение к любви довольно беззаботно. Похоже на уроки плаванья. Ты учишься, гребёшь руками, стучишь ими об воду, выбираешься и пробуешь снова. Но зачастую появляется тот, с кем ты уплывешь слишком далеко, и не факт, что вы выберетесь целыми. Ну, разве что частично. После таких людей других принять не получится, и это пугало меня больше всего. Я боялся, что ни Джин, ни я не сможем стереть друг друга кем-то иным. Мы попали в тупик и почти утонули. Он ждал ответов – у меня их не было. Поставив кружку на стеклянный столик, Джин съёжился, пряча лицо в коленях. Он не проявлял признаков жизни, а я не мог двинуться с места, коснуться тёплого плеча, как раньше. Будто между вмиг возникла наэлектризованная прозрачная стена. На первое свидание Сокджин сам позвал меня. Мы обменялись номерами и долгое время переписывались, не встречаясь. Я медлил, пока не получил то строгое, с лёгким налётом обиды за недальновидность сообщение, чтоб завтра я был чист и симпатичен (но не пытайся быть красивее меня, Ким Намджун!), около того места, где мы встретились (и если ты забыл, то я превращу твою жизнь в страшный сон!) Джин оказался напористей и смелей меня. Повёл в зоопарк кормить альпак, в итоге оплевавших нас. Это было отвратительно и пахли мы отвратительно, но Сокджин смеялся со слипшихся волос, вытирая мои виски салфеткой и был восхитителен. Мне показалось это дико романтичным и захотелось его поцеловать, но Джин воскликнул, что я одурел и от нас страшно воняет. [что нужно умыться и его квартира недалеко] Там переплетения пальцев, прикосновения подушечками, они были неуверенными и осторожными, будто можно пораниться/поранить, ощущение чужой теплоты и привыкание. Прочувствовав покалывание в кончиках, выпустился вздох и кислород вышел с едва заметным дрожанием. Ресницы трепетали, губы были приоткрыты, память жадно запечатывала каждый миг первого телесного контакта. Порой забывается, насколько бесподобно трогать кого-то, вбирать запахи, полосовать кожу влажными дорожками от впадинки к возвышению. Ощущать шероховатость рубцов неосторожного детства или бурного подросткового; разглаживать все несовершенства, наслаждаться костлявыми или мягкими руками. Принимать и отдавать. И теперь я не имел права прикасаться к нему снова, потому что замки рухнули. На их развалинах два трупа-виновника и две тысячи прекрасных дней, которые осколками осыпались сверху. — Не вышло, да? — глухо сказал Джин. Он вздохнул, подняв покрасневшее лицо и болезненно улыбнулся. — Прости, — тупо ответил я. Сокджин снисходительно качнул головой, подвинулся ближе и опустился на моё плечо. В этот момент стена заработала и разряды тока проходили сквозь тела, чтобы выжечь и уничтожить последнее между нами. Чувствуя тепло Джина, его редкое подрагивание и два-три всхлипа, мне не хотелось дышать. Разыскав его кисть, я сжал как можно крепче и отпустил. Сокджин замер на секунду, или само Время, после пускаясь в бега и превращая день в ночь. Он больше не возвращался. Мы утонули.