Монашка

Мелодичный голос пастора, эхом отзывавшийся в голове, в тишине читал вечернюю молитву, иногда только разбавляемую негромким гулом и пением птиц за маленькими, узенькими щелочками, почему-то именуемыми окнами. Солнце уже практически село за горизонт, вместе со всеми лесными жителями наслаждаясь последними минутами жизни. На небе сгущались облака, тяжёлые, тёмные, давящие на землю, так что находиться на улице было страшно. В небе только изредка где-то вдалеке раздавались раскаты грома, как бы предвещая неизбежную бурю, что невозвратно скоро бы нависла надо монастырем. В такой же, как погода снаружи, полутемной молитвенной, освещаемой всего несколькими уже засаленными свечками, мелькали фигуры монахинь, про себя молящихся Господу Богу и склонивших головы, шепча про себя молитвы. — … Вот Агнец Божий, берущий на себя грехи мира. Блаженны званные на вечерю Агнца… — тихий, пронзающий до мурашек глас неспешно, с расстановкой над алтарем декламировал молитвенник дальше, словно ничего в этом мире не существует, кроме этой залы, где в очередной раз собрались все послушницы женского монастыря на вечернюю мессу, после которой они разошлись бы по своим делам, обычно, ограничивающимся отдельной молитвой в келье или отдыхом в своей маленькой, душной, скромной комнатушке, настолько тесной, что кажется, еще немного и стены со всех сторон сожмут тебя, не оставляя и следа. — Да благословит вас Всемогущий Бог — Отец, и Сын, и Дух Святой, — у чтеца нет лица. Он, как и все в этом здании, продал свой лик, жизнь и благосостояние. Он, как и все здесь, готов на все ради своей религии. Он, как почти все здесь, чист душевно. Но Эскиль не такая. У нее нет Бога. — … Аминь, — тихим эхом отзывались тени, шептав, роптав на судьбу и весь мир, поднялись с места, готовясь закончить службу и благодаря батюшку за прекрасные слова. — Аминь, — вторили ему другие, эхом подхватывая своеобразную песнь-дань их покровителю, спасителю и другу, кто по преданиям помогает и оберегает их от всех невзгод и бед, однако, Эскиль это казалось простой сказкой, которая никогда бы не пришла в ее жизнь. Ещё несколько минут в тишине все стояли на месте, как бы прощаясь с этим местом, хотя сюда монахини вернутся еще не раз и не два. Друг за другом под тихие, практически неслышные грустные вздохи, тени девушек и женщин покидали залу, обязательно на выходе останавливаясь в дверном проеме, на секунду кидая взгляд на повешенную на стене маленькую, уже почерневшую от старости серебряную фигурку их покровителя и, покинув священную обитель, направились заниматься своими бренными делами. Комната стремительно пустела, пока в ней не остался только один единственный, словно потерявшийся и отделившийся от «стаи», последний силуэт, стоящий у окна и задумчиво смотревший на угасающую природу. В полутьме, словно как нарочно собравшейся вокруг изящной фигуры, чтобы мало чего можно было разглядеть, просматривались только тонкие черты лица и конопатый нос. В безразмерной темной рясе, мешком висящей на худом, щуплом теле и сливающейся со мраком, были видны только костлявые, израненные руки, теребившие какой-то платочек. Монахиня чуть наклонила голову, рассматривая пейзаж за окном и грустно улыбнулась, думая о чем-то своем и предаваясь воспоминаниям о таком недавнем прошлом, которое за то короткое время, что она находилась здесь, практически стерлось из ее памяти, оставляя только бездонную пропасть. Как же давно она хотела выбраться на свободу из этого мерзкой обители, которая словно трясина засасывала ее все глубже и глубже. Трясина, заставляющая ее врать себе и окружающим. Трясина, заставляющая ее каждую ночь, когда ряса и оковы спадали с нее, обнажить свое совершенно не девичье тело. Ведь Эскиль никогда не был девушкой, хоть и тщательно это скрывал. Сейчас, когда некогда рыжие роскошные локоны до пояса были острижены и непослушно топорщились в разные стороны, парень все меньше походил на богатую барышню, коей раньше являлся. Однако, теперь он пожизненно должен был служить Богу, в которого не верил, и вести настолько скучную жизнь, что даже отправиться на тот свет было бы прекрасным выходом по сравнению с однообразными завтраками, однообразной работой, однообразными молитвами. За стеной послышались торопливые шаги и чьи-то тихие разговоры, так, что Эскиль, вздрогнув, настороженно оглянулся вокруг убедиться не зашла ли сюда одна из настоятельниц, пока делала осмотр монастыря перед отбоем. Торопливо засунул платочек — единственное напоминание о его прошлой жизни в рукав. И сделал он это не зря, ибо через несколько секунд, казавшихся настороженному парню чуть ли не вечностью, тяжелая дубовая дверь с громким скрипом отворилась, и в комнату зашли две немолодые женщины, в точно таких же одеждах. Тихо перебрасываясь фразами между собой, монашки прошли дальше, подходя к алтарю. Они, кажется, увлёкшись своим разговором, совершенно не заметили непрошеного гостя. Хотя Эскиля, сейчас стоявшего в тени и всеми фибрами души надеющегося, что его не заметят, это радовало, потому что можно было безнаказанно подслушивать разговоры смотрительницы монастыря, которые могли бы помочь парню сбежать оттуда. Навострив уши, рыжий начал слушать диалог, но из-за резко начавшегося дождя и того, что парень стоял в совершенно другой части залы, из-за чего услышать можно было всё только благодаря эху, фразы прослушивались обрывками. Впрочем, это было лучше, чем ничего, по мнению отчаявшегося Эскиля. — … Сестра, что нам делать с тем… Он же принесет… Его лучше… будет выгнать? — парень совершенно не понимал, про кого говорят женщины, так что только немного нахмурился, бесшумно делая шаг вперед и надеясь, что тихий скрип, не отвлечет их от своего разговора, и рыжий будет слышать чуточку больше. Однако, скоро женщины покинули комнату также неожиданно, как и появились. Вот только находиться в молитвенной больше не хотелось, как будто еще минута, проведенная здесь, и парень, и без того испорченный судьбой и своим прошлым, прогниет еще больше. И пусть сейчас зеленоглазому совершенно все равно, ведь какая разница, как жить, если здесь он заперт до самой смерти, так и продолжит обманывать всех и себя, теша неясными надеждами. Эскиль поправил клобук*, пряча растрепавшиеся волосы обратно под рясу, и незаметно выскользнул из зала, даже не останавливаясь, как другие его «сестры по несчастью» в проеме и не кидая прощальный взгляд на статуэтку, ведь парень знал — сюда он придет еще не один раз, ибо так просто из этого «замка», где он был «принцессой», его никто не отпустит.

***

Парень тихо судорожно выдохнул, заходя в свою маленькую комнатушку, чуть прищуриваясь от неприятного, затхлого запаха старости и пыли, который был настолько сильным, что казалось, будто все в этом монастыре: и каменные стены, и пол, и послушницы, и даже сама статуя Христа в молитвенной — впитали в себя сырость и боль, сильную, стонущую по ночам и смешивающуюся с воем ветра по каменным коридорам, от чего каждую ночь Эскилю снились кошмары, заставляя его ворочаться с бока на бок и только посильнее укутываться в тряпочку, именуемую одеялом. От этих воспоминаний «монашка» поежился, опираясь на чахлую дверь и оглядываясь вокруг. Комнатка насквозь пропахла сыростью и затхлостью, что, впрочем, было неудивительно для места, через которое прошли сотни одинаковых монахинь, живущих из года в год точно также и не меняя свои устои ни на сотую долю. Эскиль мог бы поклясться своей, уверен, ценной жизнью (ведь не просто так его насильно состригли в монахини и направили сюда), что предыдущая владелица данного жилища, если таковым можно было назвать железную кровать с жестким, провонявшим матрасом, где уже давно завелись клопы и маленький покосившийся деревянный стол, который скрипел при каждом легком толчке и движении, ничем не отличалась от своего обиталища, будучи такой же старой, ветхой, как и комнатка, женщиной, верившей только в свои мечты и бога, который первым эти же мечты и олицетворял. Эскиль встряхнул головой, отгоняя все непрошенные мысли и коря себя, что сегодня он слишком много думает. Непозволительно для него много. Так что, рыжий только подошел поближе к столу под скрип деревянных прогнивших половиц поющих свою собственную странную песню, к кровати, статуей замирая около нее, словно прислушиваясь к чему-то. Через секунду, будто удостоверившись, что сейчас у стен нет «ушей» и «глаз», он зажег свечу, от чего, до этого освещаемая только мягким, серебристым светом большого ока-луны, иногда выглядывавшей из-за темных туч, комната, наконец, полностью стала светлой. Парень даже чуть прищурился от света, что сейчас казался ему очень ярким. Вытащив из ящика помятые листы пожелтевшей от старости и воды бумаги, оставшейся, видимо, от прошлой хозяйки этого жилища, он плавно опустился на стул, от чего тот только жалобно «запел», но Эскиля это сейчас не волновало. Парень осторожно вытащил из рукава тот самый скомканный платочек, разворачивая его и открывая взору маленький тюбик с чернилами, что он смог тайно выкрасть у смотрительницы недавно на одной из служб, так что сейчас рыжеволосый спустя такое долгое количество времени, мог мелко, чтобы экономить бумагу и чернила, сделать записи в своем дневнике. Ждал этого момента парень очень долго, аж несколько месяцев, чтобы наконец заполнить свои мемуары, чтобы если он никогда не сможет сбежать оттуда — хоть кто-то знал о нем. Хотя, погибать безызвестной, серой личностью, навсегда оставленной в монастыре, который казался всем раем, а Эскилю — адом, он не хотел. Парень тяжело выдохнул, под такие мысли даже как-то незаметно ссутуливаясь и шурша бумагами, извлек один из листов, где уже было что-то написано. Конечно, парень мог бы написать письмо и попросить вытащить его отсюда, но это было нереально. Писать в столицу был не выход, ибо теперь там у Эскиля не осталось совершенно знакомых, кто мог бы помочь ему. Он сам по себе. Вот что понял парень, поселившись в обители, так что писать кому-то из друзей, что раньше водились у него в огромном количестве, было невозможно. Рыжеволосый был уверен, несколько монет, и они бы с удовольствием выболтали про Эска любому, но у него-то денег нет. Таковы уж устои столицы. Каждый сам по себе. Так что «монашка» перевел взгляд в окно, размышляя и отмечая про себя, что где-то там, вдалеке, за горизонтом мелькали в своеобразном танце молнии, надвигаясь в сторону их монастыря. Но пока в его владениях правила луна и мелкий накрапывающий дождь, так что беспокоиться было не о чем. К ним эта гроза придет поздно ночью, когда весь монастырь погрузится в свой собственный сон и покой. Эскиль тряхнул головой и бегло пробежался глазами по криво написанным заметкам, растекшимся от сырости.

13 мая. Меня только привезли сюда. Он мертв. Я тоже. Почему я в женском монастыре? В груди пусто. Они сказали, что заберут у меня всё, и не видать мне больше света. Я боюсь, но, надеюсь, он меня спасет, и мы будем вместе.

23 февраля. Уже почти год, как я нахожусь в этом месте. Больно. Мне обрезали мои длинные волосы. Теперь ничто больше не напоминает мне о нем. 7 марта. На улице тает снег. Хочу выйти наружу в лес. Но меня отпускают только во двор. Не могу больше здесь находиться. Ничего не напоминает о нем. 21 марта. У меня заканчиваются чернила. Не могу больше писать. На меня накричала смотрительница. Тот платок, что он оставил мне всё сложнее прятать. Скоро его найдут и заберут. Хочу обратно… 24 апреля. Я украл чернила, но их так мало, что хватит всего на несколько фраз. Я хотел привыкнуть, но не могу. Хочу на свободу. Не знаю, когда опять сюда напишу. 1 июня. Сегодня его День рождения. Я смог только собрать маленький букет с клумбы в память о нем. Я отомщу всем. Его убийцы будут гнить заживо. 17 июня. Я ненавижу это место. Я хочу выбраться. Хочу мести. Мне больше не так больно.

Парень осторожно окунул перо в чернила, ровным почерком выводя чуть ли не последнюю запись.

5 Октября. Я так давно сюда ничего не писал. Хотя есть ли в этом смысл? От моей прежней жизни уже ничего не осталось, а я, верно, начинаю все больше забывать ее. Но пока что я все помню. Пока в моем сердце живет надежда, ветхая, умирающая, хватающаяся за жизнь из последних сил, я не остановлюсь перед своей целью.Сегодня я слышал, как монахини говорили о чем-то, или о ком-то… Мое сердце чувствует: что-то надвигается, надвигается либо что-то, что навсегда разрушит мою надежду и меня, либо, что спасет. Я не буду молиться, чтоб это было второе. Мне уже почти все равно, хоть в моем черном сердце все еще живет жажда мести. Мне пора. У меня остались еще чернила, так что теперь я вернусь.

За дверью послышались тихие шаги, так что рыжеволосый подозрительно оглянулся, наскоро ставя точку. Парень тяжело выдохнул, поставил дату, еще раз окинув взглядом свои скудные записи, позволяющие ему не потерять свое лицо и личность и не превратиться в еще одну жертву, тень, безликую послушницу монатсыря, наспех засунул заметки на свое законное место и встал на колени, склонив голову и сложив руки, будто бы он перед сном читает вечернюю молитву. Играть роль тихой девушки, покаявшейся в своих былых прегрешениях, было довольно просто, так что Эскиль с этой ролью успешно справлялся вот такими несложными приемами: нужно просто изо всех сил демонстрировать свою любовь к богу, уважение к бесконечному труду и фанатичную преданность религии. А изобразить такое Эскилю, для которого в столице притворство, лицемерие и хитрость, были своеобразными заветами и устоями жизни, было очень легко. Вот и сейчас, он усердно открывал рот, шепча вечернюю мессу и крепко сжимая в руках маленький крестик, который камнем висел у него на шее. Шаги затихли где-то вдалеке также неожиданно, как и послышались парню. Он едва слышно, облегченно выдохнул, встал с пола, презрительно отряхиваясь от пыли и грязи, и тихонько подошел к покосившейся двери, почти невесомо наклоняясь и прислоняясь ухом к ней. Вокруг было тихо. Никого. Совсем пусто. Словно, в одно мгновение монастырь умер, уснул, и все в один момент, перестав дышать, навек замолчали, разрешая только быстрому холодному ветру петь свои печальные песни в коридорах. Но за окном, наоборот, бушевали силы природы, сливаясь с ветром в диких танцах ливня и шумных раскатах грома, задающих ритм этой странной вакханалии, называющейся мелодией. Молнии сверкали все ярче, озаряя вокруг темные небеса и леса, которые морем разлились по окрестностям. Деревья, как соломинки гнулись под натиском ветра, и все живое в страхе спряталось, затаилось, пережидая бурю где-то в безопасности. Парень подошел к окну: для здешних мест такие бури не были в диковинку, но сегодня шторм особенно разошелся. Единственным, что можно было различить, была маленькая фигура, что с упорством боролась с погодой, с яростью подгоняя лошадь скакать быстрее. Кажется, кто-то направлялся в монастырь в столь поздний час… Эскиль удивленно выдохнул: сюда нечасто кто-то наведывался, особенно в такую погоду. Это место было запретным для городских, погрязших в пороках, да и сами они не стремились менять жесткую, но теплую постель, на холодные каменные стены монастыря. Эскиль вернулся обратно, сел на кровать, устало выдыхая и вытягивая руки вперед. И когда он только так похудел? Теперь он больше не был румян, усталые разочарованные глаза еще больше впали назад, руки побелели. Теперь ему некогда было заниматься собою и своей внешностью. Парень тихо всхлипнул, скорее больше не от грутси, а от обиды и злости, все больше искушающей его внутри. Его интресовало, кто мог наведаться к ним в такую погоду, и по какому поводу он отбросил весь здравый смысл и приехал сюда, пожертвовав свободой? Но сейчас думать об этом не хотелось. На него вновь накатили воспоминания, горькие, холодные и при этом заставляющие его думать о Нем, думать о его счастье и теплом дыхании, когда Он дарил Эскилю поцелуи. Воспоминания заставляли его ненависть к себе и жизни все больше поедать его, как самый вкусный десерт. Рыжеволосый закрыл лицо руками, иногда лишь вздрагивая и легонько всхлипывая. Он не знал, сколько так сидел, размышляя о прошлом и нынешнем, как стук в дверь отвлек его. — Сестра Эскиль, Вы здесь? — раздался тихий голос по другую сторону. — Да, — парень старался, чтобы его голос звучал спокойно и уверенно, но при этом не нагло, — что-то случилось? Я только закончила читать восхваление нашему Прародителю, — Эскиль говорил тихо, но твердо. Он сумел взять себя в руки. Все же играть — было его основной задачей в этом месте. И справлялся он с ней просто отлично. — Тебя просит к себе Сестра Мейден. Ты должна выполнить одно ее поручение. — Конечно, сейчас выйду, сестра, — парень поправил рясу, в последний раз отряхнулся и неуверенно шагнул навстречу двери. Шаг. Еще один. Скрип ржавой дверной ручки. Кряхтение открывающейся двери. Приглушенный голос сестры, зовущий его идти за ним. Его так редко о чем-то просили, что он и вправду подумал, что сегодня произошло что-то особенное. Что-то очень значимое для него. Бог послал ему знак? Бог? А разве он есть в этом месте?