И тем теплее, чем ближе к костру.

*** В приёмном покое сидят все четверо. Воля, Арс, Серёжа и Дима. И все злятся. Дима злится на себя, потому что не отговорил друга, Воля — потому что Шастун промолчал, Серёжа — просто потому что «ну что за пиздец-то?», а Арсений — потому что не понял сразу. Он ведь видел, что напарник старается вдыхать через раз, старается не приближаться к краске, теперь понимает, почему Шаст буквально зашвырнул в него ведром с той розовой жижей. Не понимает только одного — какого чёрта это долговязое недоразумение не отказалось! Знал же ведь! И все, как один, злятся на Антона. Потому что тот идиот. Позову тоже досталось, потому Дима злится вдвойне. Врач выходит в коридор и осматривает толпу народу, успокаивая всех и сразу: — Жить будет, пару дней придётся полежать у нас, прокапаем, подлатаем, посмотрим, чем всё это аукнулось. Пока оставим его в реанимации, пусть придёт в себя. С такими вещами, всё же, не шутят. Ребята кивают, Дима оставляет свой телефон, чтобы с ним связались в случае чего, а потом все как-то спокойно и тихо расходятся. Шастуну сейчас не поможешь ничем. Так чего просиживать в этом месте? — Да хорош искрить, — фыркает Матвиенко, буквально ощущая, как Попов злится, — что бы ты сделал? — Не позволил бы ему участвовать. А ещё считает себя взрослым. Дитё безалаберное! Как так вышло, что из всей компашки за Шастуном присматривал именно он, Арс, а не тот же Дима, — загадка. Просто старший взял шефство над младшим, слегка потерявшимся в Москве, слегка опьянённым свободой. Арсений сам за собой стал замечать, что чаще обычного писал Антону, чаще обычного проверял, всё ли у того в порядке. Для себя он определил это дружбой и братской заботой. Помнил, как сам ещё недавно был таким же. Хотя нет. Таким он не был. Или был? Он уже и не помнил. Но сути это не меняло. Просто так вышло. И всех это устраивало. — Так бы он тебя и послушал, ага. Бегу и волосы назад. — Я бы сделал так, чтобы послушал. Серый, ты правда не понимаешь? Он мог загнуться. — Но не загнулся же? — и вроде как Серёжа не был таким уж бессердечным, но сейчас не мог понять терзаний Арсения. Шастун не маленький, уже взрослая детина, так и нечего было лезть, если знал. Каждый сам отвечает за свою жизнь, это логично и правильно. — Скажи спасибо, что у меня руки рулём заняты, — усмехнулся Арс на такой выпад друга, понимая с одной стороны, что Матвиенко прав. Но…но. Совесть она такая. *** Однушка встречает холодом и темнотой. Арсений не включает свет, проходит на кухню и ставит чайник, размышляя о том, что обязательно поговорит с Антоном о его выходке. Даст большого и смачного люля, а потом извинится. Так ему будет спокойнее. Однозначно спокойнее. Их взаимодействие началось чуть ни с первой минуты знакомства. Высокий, лёгкий и практически неуловимый Шастун быстро подобрал к Попову нужные кнопки, поймал связь и пошло как по маслу. Один открывает рот — второй договаривает слово, фразу, завершает действие. Они не были зеркалами, да и продолжением тоже не были. Они просто были тандемом. Идеальное сочетание не самых идеальных вещей. Серьёзность петербуржца против взбалмошности воронежского мальчишки, трезвость рассудка против молодой ветрености. Они были слишком разными, но при этом весьма и весьма похожими. Это помогало в работе, это давало тот потрясающий эффект, которого от них ждали. Это давало невероятную, живую и искрящую химию. Наверное именно поэтому сейчас брюнет был так раздосадован. Он воспринимал парнишку, как своего брата, как того, кому требовалась негласная опека. И он проворонил. Как последний идиот. «Поз, напиши мне, когда он очухается, хочу извиниться.» «Без проблем.» Дима убирает телефон и вздыхает, качая головой. Он пытался остановить Шастуна, но тот упёрся, как баран. Надо же. Даже выпил пару таблеток. Позаботился о себе, молодец какой! Только всё равно всё вылилось в очередной приступ. Дима не понимает, почему Антон, который ненавидит боль, так упёрся, так вцепился в эти шокеры, словно нарываясь на приключения. Логичного объяснения не было. Или же он его попросту не знал. Впрочем, в последнее время он вообще мало что знал наверняка о своём некогда лучшем друге. Тот изменился, закрылся, прячась в свои бесформенные балахонистые мантии, огромные не по размеру свитшоты и утопая в сигаретном дыму. Антон изменился. И видимых причин на это не было. *** — Очень хорошо, что вы приехали так быстро, — врач выглядит серьёзным и хмурым, но это такое напускное, — ему нужна поддержка, моральная. — Что-то не так? — сонный и слегка растрёпанный Арсений сидит в кабинете врача, на часах девять утра, и смс Позова разбудила его час назад. — Анафилактический шок — весьма неприятная вещь. Осложнения бывают разные. Ему повезло, что вообще не умер. Так что слепота — это ещё хорошо. — Слепо… что? — Арс обескуражен, хотя его трудно выбить из колеи. — Да-да, слепота. Мы уже начали обследование, выясняем, возможно ли это исправить, но пока ему нужна поддержка. Попов мнётся у входа в палату. Смотрит на часы, проверяет телефон. Он никогда не был трусом, а вот сейчас вдруг замер и понятия не имеет, что сказать. На часах без двадцати десять. И он вот уже как полчаса стоит под дверью палаты коллеги, собираясь с мыслями и силами. Наверное, если бы он курил, то укурился бы вусмерть. Дверь поддаётся с первого раза, внутри тихо, даже слишком. А ещё слишком грязно для люксовой палаты. Обшарпанные стены ядовито-салатового цвета, помятые жалюзи и железный стул у кровати, в которую двухметровый Шаст еле помещается. — Привет, — пытается улыбнуться Арсений, но голос предательски сипнет. *** Антон держится до последнего, думает о том, что обязательно извинится перед Арсением за то, что так бесцеремонно облил его краской, за тот кошмар, что устроил на сцене. Антон дожидается последней фразы Воли, усмехается про себя, что мол уже поздно, а потом мир начинает плыть. Точнее, он плывёт с того момента, когда Шастун позволяет себе расслабиться, крепче ухватившись за импровизированный дверной косяк в декорации. Голос Димы, укол, слишком шумно и всё так медленно. Он хочет сказать, что всё в порядке, но глаза уже заплывают, а горло сводит так, что вместо вдохов выходит какое-то глотание воздуха кусками. И этот мерзкий, противный запах. От которого кружится голова и чешется горло. Кажется, на него всё же попало немного. Кожу на локте сводит и неприятно зудит. Но он уже не может почесаться. Просто отключается. А когда приходит в себя, то вокруг темно. Не так, как бывает ночью. Антон чувствует, что это не ночь. Антон слышит, что он в помещении, даже слышит слабый гул приборов и тихий писк. Совсем не так, как в кино. Слишком тихо, слишком как-то не взаправду. Он не верит и пытается открыть глаза. Снова. Бесполезно. Темнота не проходит, даже не рассеивается. Кажется, что она наоборот стала ещё на полтона гуще. Следом за темнотой приходит страх. Потому что Шаст вспоминает, что случилось. Вспоминает этот мерзкий запах краски, вспоминает пятно на локте, тут же тянется рукой, чтобы почесать, но не может. Во-первых, ему больно, а во-вторых, там уже и пятна-то никакого нету. Под ключицей что-то нещадно колет и жжёт. Хочется стряхнуть с себя это что-то. Но под пальцами тянется проводок капельницы, приклеенный к выпирающей кости пластырем. Шастун пытается нащупать ещё что-нибудь. Кажется, он чувствовал под боком что-то пластиковое. Или ему показалось. Он шарит дрожащей ладонью по пространству вокруг себя, осознавая вдруг, что ни браслетов, ни колец нет на месте. И это говорит о том, что всё серьёзнее, чем он думал. Паника. Она приходит вместе с тихим женским голосом. Потому что если до этого Антон ещё надеялся, что тут просто проблядски темно, то ровно в эту секунду понял — темно тут только ему. А дальше снова всё в кучу. Врач, расспросы, истыканные пальцы и рука, слишком ласковый голос, попытки выведать у него, как он себя ощущает, светящий в глаза луч света, который он не видит. Мысли хаотично крутятся в голове. Что теперь делать с работой? Что скажет мама? Что блять вообще делать?! Он действительно паникует. Так сильно, что сестра подкалывает ему успокоительное, заставляет выпить стакан воды. А потом он засыпает. Точнее — отключается. Потому что темнота всё та же, только теперь ещё и мозг не активен. И когда он снова открывает глаза, вздрагивает от накатывающей темноты, то слышит вполне себе знакомый голос. И от этого внутри только хуже. *** — Привет, — прокашливается Попов, подходя ближе, ощущая, что Шаст напуган, — это я. Арс. Антон поджимает губы и молчит, задышав чаще, почти паникуя. Можно подумать, он не понял с первого раза. Ему достаточно было услышать первую букву. — Антон, ты… ты в порядке? — вопрос звучит так глупо, так по-дурацки. Ну в каком грёбаном порядке? — А то ты не знаешь, — огрызается Шаст, вздрагивает от звука своего севшего голоса, сжимаясь ещё больше. Арс, ещё вчера вечером готовый оттаскать малого на всех мужских детородных, сейчас стоит и думает о том, что же он реально может сделать. — Антон, — так же спокойно продолжает он, — всё будет хорошо. После такой встряски… Это вроде как нормально. Он старается шлёпнуть себя по лбу как можно бесшумнее, а потом зарывается пальцами в волосы, вздыхая. Опять бред. Опять заезженные фразы. — Ты зачем полез вообще? — всё же задаёт вопрос Арсений, — Почему ты не сказал ничего Паше? — Потому что это глупо, — рассерженно рявкает светловолосый, резко дёргая головой, словно стараясь отвернуться, — работа она и есть работа, тут не может быть отговорок. — Шаст, ты дебил? — Попов подходит ближе, садится на стул и упирается локтями в колени, — Это твоё здоровье. — Ты попрекать меня пришёл? — продолжает ершиться он, — Спасибо, не надо. Арс замолкает, снова ерошит свои волосы и зажмуривается. Действительно. Перегиб. — Нет, конечно нет, — выдыхает он, тянется к руке Шастуна. На том месте, где вчера было пятно белой краски сейчас красовался красно-пятнистый след, а кожа выглядела припухшей. — Извиниться пришёл, — добавляет он, прикасаясь к аллергическому ожогу на коже. Антон вздрагивает и дёргается в сторону от касания. Слишком неожиданно и слишком остро. Он выглядит таким напуганным, что Арсений тут же отдёргивает руку, мысленно снова отчитывая себя. Вроде взрослый мужик, а ведёт себя, как идиот. — Прости, больше не буду, — он вскидывает руки, отодвигаясь чуть в сторону, — Шаст, всё будет в порядке. Не раскисай раньше времени. — Ага, — только и может выдавить из себя парень, выравнивая дыхание, зажмуриваясь сильнее. Снова страх, снова паника. А что и того хуже — стыд. Кто-кто, а Арсений точно не должен был видеть его таким. Нет. Кто угодно, только не этот идеальный мужик с мягким, тягучим голосом. Шаст сглатывает нервно и открывает глаза, поворачивая голову и «уставившись» в потолок. — Тебя обследуют, выяснят, как скоро это пройдёт, — продолжил мужчина, почувствовав слабый, еле ощутимый просвет в этой жуткой оборонительной стене парнишки, — и всё будет в норме. — Меняй, — качает головой Шастун, срываясь на истерический смешок, а потом закрывает лицо дрожащими ладонями, — всё хуйня, Миша, давай сначала! Арсений хмурится, смотрит на длинные, не унизанные кольцами пальцы, видит невероятную дрожь, слышит в голосе панику. Ну конечно. Шастуну страшно. И это нормально. В его ситуации. — Антон, — тихо зовёт он, снова тянет руку, осторожно, — тише. Давай успокаивайся. Он перехватывает ледяные пальцы, сжимает руку, отмечая про себя, что в этот раз блондин не дёргается. Возможно, даже не понимает, что к нему снова притрагиваются. Но не пытается вырваться. И это уже хорошо. Шаст замирает. Ощущает привычно горячую ладонь, ощущает, как Арс крепко держит его за руку. И дальше как в дебильных сериалах, которые смотрит мама по вечерам. «Сердце замерло, пропустило пару ударов, а потом понеслось галопом…» Ему самому блевать хочется от этого ощущения, но, оказывается, так и бывает. Он осторожно, опасливо сжимает своими пальцами крепкую ладонь и снова открывает глаза. — Вот так, уже хорошо, — искренне улыбается Попов, ощущая ответное пожатие, такое слабое и неуверенное, — дыши, Шастунишка. — Я тебе сейчас в глаз дам, — фыркает Антон на это дебильное прозвище, скривив губы. — Только посмотрите, какие мы злые! — подначивает его Арс, решив, что так даже лучше, пусть лучше кусается, чем сжимается так беспомощно. Парень молчит, только ещё крепче сжимает пальцы Попова и снова опускает веки, вдыхая поглубже.