И тем теплее, чем ближе к костру.

*** Арс заставляет Антона поесть, выпить чашку горячего чая с ромашкой, рассказывает ему о том, как все волнуются и ждут его обратно на съёмки. Арс сидит совсем рядом, но не прикасается. Антон чувствует его кожей, чувствует всеми возможными способами. И радуется, как дурак. На смену стыду и страху приходит осознание того, что они могут побыть вместе немного. Может, ещё хотя бы полчаса. Попов же думает о том, что нельзя уезжать, нельзя бросать друга одного в таком состоянии. Пока тот не освоится или не восстановится, ему нужен постоянный присмотр. Шастун же думает о том, что неплохо было бы принять душ. Он до сих пор ощущает больничный запах. Да и вообще… Но так не хочется выгонять Арса. Тот улыбается. Антон ловит себя на мысли, что чувствует это. — Так-с, — Попов осматривает кухню, — уже поздно, думаю, пора отправлять тебя в ванную. Я привёз лекарства, Дима отдал мне всё. А завтра утром отвезу тебя на процедуры. Он точно решил, что останется. Даже если зеленоглазый будет протестовать, даже если будет отпираться. Арс останется. Ведь ночью может произойти что угодно. — Душ, — хмыкает Антон, — поможешь мне найти шампунь? — он просит нехотя, но понимает, что другого варианта у него просто нет. Иначе Арсений застанет его в самом неприглядном свете. — Помогу, с остальным сам справишься? — на всякий случай уточняет Арс, а потом улыбается, дождавшись кивка, — Хорошо. Попов не уходит, даже не заикается об этом. А Антон решает потянуть время. Потом будет совсем поздно, темно, и он сможет выразить беспокойство, как бы между прочим попросить Арса остаться. Спустя час они сидят в гостиной, Антон теребит на пальце одно из колец, которое нацепил просто потому что безумно хотелось, а Арсений зачитывает ему сообщения от мамы, описывает фотографии, перемежая всё это с весёлыми шуточками, а потом выдаёт совершенно гениальную мысль: — Голосовые сообщения! — Что, прости? — хмурится Шаст, не понимая. — Отправляй матери голосовые сообщения, думаю, она станет делать так же в ответ. Так всегда бывает. — Я не найду кнопки на сенсоре, — скептически фыркает Шаст, осторожно придвигаясь ближе к Арсению, ориентируясь исключительно на звук, надеясь, что не ошибся. — Я тебе помогу, на самом деле, это легко. Твои пальцы могут не глядя набирать текст, потому что мышечная память — штука интересная. Думаю, пара тренировок, и у тебя всё получится. Давай попробуем? — он садится максимально близко к Антону, вкладывая ему в руку телефон, стараясь прикасаться мягко и ненавязчиво. Он уже дважды столкнулся с откровенным отвращением, а в больнице замечал, как Шаст ёжится и сжимается, но молчит и не отстраняется. Это было вполне себе нормальным явлением. Арс это понимал, списывая на беззащитность и инстинкты самосохранения. А ещё думает о том, что Антон красиво улыбается. Мягко и чуточку грустно. До всего этого Арсений видел лишь слишком наигранную, натянутую маску. А вот сейчас понял, что парнишка совершенно другой. — Думаешь? — он чувствует прикосновение пальцев Арсения, чувствует, как вздрагивают собственные руки. Они ведь сто раз касались друг друга. Куда более откровенно, куда более развязно. А вот от таких простых, незатейливых касаний сердце уходит в пятки. И хочется убежать и спрятаться. Потому что Антон всё ещё не может поверить, что и в этой реальности Арсений Попов может быть рядом. — Уверен! — кивает Арс, блокируя телефон, лежащий в руке Шаста, — во-первых, уберём числовой пароль. И поставим графический. Так тебе будет проще. А дальше настроим твою шайтан-машину, — в его голосе сквозит весёлая улыбка, уверенность и тепло. Тепло, которое обволакивает Шастуна, заставляет расслабиться и довериться. В конце концов, может быть это и правда не такая уж плохая идея. Пальцы Шаста в плену тёплой ладони Арсения. Тот помогает ему настроиться, подсказывает куда ткнуть, направляя и слегка корректируя. Они сидят так близко, голова Антона почти опускается на широкое плечо друга, когда он пытается сосредоточиться и попасть по нужной кнопке. Выходит не сразу. Пару раз парень срывается, чуть не швыряя игрушку, но тёплые руки и мягкий, тягучий голос останавливают его. — Тише, не всё сразу, Антох, — усмиряет его мужчина, понимая прекрасно, как ему кажется, что испытывает Антон сейчас. — Так, всё, — он всё же вскакивает через час тренировки, — я хочу курить. У меня пальцы трясутся от недостатка никотина в крови! И я просто не справлюсь, если сейчас же не покурю. — Нет, — твёрдо чеканит Арс, поднимаясь следом, преграждая парню путь и складывая руки на груди, — если ты устал, то мы просто закончим и продолжим завтра. Но курить ты не пойдёшь. — Не начинай, а? — снова ершится Шастун, делая шаг к двери и буквально натыкаясь на Арса, замирая, — Арс, я всё равно пройду. — Ты о себе совсем не думаешь? Шаст, не твори херни. Зрение вернётся — кури сколько влезет. Хотя нет, — задумывается мужчина, даже не собираясь сдвигаться с места, — к тому моменту ты уже бросишь. — Не включай мамочку, — начинает злиться зеленоглазый, и старший коллега отмечает, как резко меняется внешность Антона. Черты лица становятся острее, глаза, пусть и невидящие, но всё такие же яркие, загораются, не хватает только вертикального зрачка, чтобы представить его — Шаста — огромным котом. — Потерпи немного, — упрямо продолжает Попов, рассматривая такие метаморфозы в лице коллеги, а потом вздрагивает от резкой, неожиданной лавины. — Я уже неделю терплю! — взрывается даже для себя неожиданно Антон, упираясь ладонями в плечи Арсения, снова срываясь в истерику, — Каждый чёртов день я слышу одно и то же! Потерпите ещё немного, это скоро пройдёт! — пальцы сжимаются в кулаки, парень бьёт ими в грудь напарника, продолжая рвано выплёвывать фразы, одну за другой. Уже не особо разбирая их смысл. Арсению тридцать три. Хотя в душе до сих пор восемнадцать. Но нет, он прожил достаточно долго, чтобы понимать чуточку больше, чем Антон. Антону двадцать пять. И кажется, он совсем ничего не понимает в этой жизни. Страх снова обвивает его руки и шею. И единственное, что может помочь — сигареты. — Да пропусти ты меня! — срывается он на высокую ноту, а потом ощущает, как Арс ловит его запястья своими невероятными пальцами, сжимает некрепко, тихо и мягко обращаясь к нему. — Тише, Тох, тише. Дыши, всё в порядке, — да, проще было бы отпустить, махнуть рукой. Но Арсений не маленький мальчик, он здесь, чтобы оберегать и защищать. Отпустив слишком тонкие, неправдоподобно хрупкие запястья парня, он обнимает Антона за плечи. И ему кажется, что это правильно. Антон ощущает, как земля уходит из-под ног, как его буквально сковывают крепкие, сильные руки. Антон ощущает, как непозволительно близки они сейчас. И ему кажется, что время замирает. *** Арс боится, что переборщил. Потому что после этой маленькой перепалки Шастун совсем сник и затих. Он не отталкивал, не пытался вырваться. Просто как-то неловко замер, словно бы задеревенел. А когда его всё же отпустили, то и вовсе стал тише воды ниже травы. Комкано заявил, что пора спать. И ушёл в комнату, оставив Арса один на один с пустой квартирой. Он даже не подумал о том, что тому не на чем будет спать. Слишком его мысли были скованы и обескуражены. Арсений вздыхает и укладывается на диване, положив голову на покатый подлокотник, укрывшись пледом. Он всё понимает. Наверное, понимает. Антона трясёт. Трясёт так сильно, что он не может уснуть, ворочаясь в кровати, то натягивая одеяло до самых ушей, то отбрасывая в сторону. Это слишком, это перебор. Это как передоз, только ты не можешь сдохнуть. Кожа горит в тех местах, где Арсений касался его сегодня, в мозгах — пожарище. Арс обнимал его совсем не так, как в КК, и даже не так, как обычно, когда они прощались или здоровались. Нет. Арс притянул его к себе, словно делясь своим миром, своим теплом, своим спокойствием. Именно так воспринял это Шаст. И именно это пугало. Он всё время запрещал себе думать, представлять, фантазировать. Просто потому что понятия не имел о том, как это — прижиматься к Арсению Попову. Настоящему, живому. И вот узнал. И чёрт теперь разбери, как жить с этой информацией. Восемьсот двадцать второй день приносит с собой столько, сколько не принесли предыдущие восемь сотен дней. Арсений не знает, сколько прошло времени с того момента, когда Шастун скрылся от него в спальне. Он просто открывает глаза и тяжело вздыхает. Тихий скрежет на кухне, щелчок зажигалки. Антон неисправим! Поднявшись на ноги, он потирает сонные глаза и смотрит на часы. Половина четвёртого. И чего Шаст подорвался? Может сон плохой? Или ещё что-то. Арс перемещается практически бесшумно, замирает на пороге кухни и наблюдает. Тонкая, высокая фигура, состоящая в основном из углов, стоящая к нему спиной. И в кромешной темноте ночи, когда погашены уже все окна, теплится красный, горящий огонёк. Глаза, привыкшие к темноте, различают профиль курящего. Чуть вытянутые черты лица, закушенная губа, длинный нос. Антон выглядит почти красивым. На этой мысли ловит себя актёр, стараясь не выдать своего присутствия, не спугнуть затихшую редкую птицу, чтобы успеть сделать ещё пару ценных кадров. — Давай без моралей, — Арс вздрагивает от голоса Антона, который даже не поворачивает к нему головы, просто прикуривает вторую сигарету от окурка, — хуже, чем есть, уже не будет. — Чем я себя выдал? — удивляется он, подходя ближе и закуривая, понимая, что спорить уже бесполезно. — Шанель аллюр ом спорт, — усмехается Антон, с трудом припоминая название любимой туалетной воды коллеги. И потом, не говорить же, в самом деле, что эти шаги и это ровное дыхание он узнает даже во сне. Это было бы слишком. — Надо же, запомнил, — вскидывает бровь старший мужчина и выдыхает, чуть кашляя, — давно проснулся? — Нет, — как можно беззаботнее мотает головой Шастун, натягивая улыбку, — минут двадцать наверное. Жарко стало. Врать Антон не умеет. Арсений видит, что всё это — блеф. И не понимает, почему. Не знает, как помочь. Но не лезет. Просто забирает наполовину истлевшую сигарету из пальцев Шастуна, который на удивление не сопротивляется, закрывает окно и кивает сам себе: — Иди ложись, ещё очень рано, даже четырёх нет. — Хорошо, — тихонько кивает Антон, медленно плетясь в сторону своей спальни.