Дело вкуса

Обеденный перерыв заканчивался через полчаса. Ацуши не нужно было даже вскинуть голову, поднять взгляд, чтобы проверить расположение стрелок на циферблате часов, висевших аккурат над занятым им столиком, и удостовериться в правоте своих ощущений. С первой же секунды пребывания здесь он машинально, скорее из нервности начал считать — когда-то в приюте его научили, сказав, что подобная техника поможет успокоиться лучше других. Возможно, в детстве так оно и было. Но не сейчас. Сейчас, в столь яркой и радостной атмосфере, среди снующих туда-сюда таких же студентов, как и он сам, и вычурных девушек-официанток в шелестящих, пышных юбках, Ацуши ощущал себя как никогда глупо. Глупо и неуютно — совсем как в первый раз! — но вовсе не потому, что цены были слишком, неоправданно высоки по сравнению с университетской столовой. И не потому, что у него самого в кармане ни гроша не осталось с последней стипендии. Нет, конечно же, нет, не это было первопричиной неудобства, из-за которого Ацуши теперь, неспособный преодолеть стеснение, уже битых двадцать минут пялился в ровные строчки меню, но так и не сделал заказа. В конце концов, деньги тут даже и рядом не стояли, ведь Ацуши… — Могу ли я теперь принять ваш заказ? …и сейчас так ничего и не выбрал.

***

В первый раз в это мейд-кафе его привел Дазай, да-да, тот самый старшекурсник Дазай, славившийся на весь их университет своим невероятным потенциалом и, между тем, совершенно невозможным нравом. Еще на первом курсе Ацуши повезло услышать немало сплетен, не всегда приятных, порой, слывшими настолько фантастичными, что поверить в них было сложно. Но потом, спустя некоторое время, судьба, как будто специально насмехаясь, все-таки свела его с Дазаем. И вот тогда-то Ацуши уверился в том, что человека, неудачливее его, на свете этом попросту жить не может. Брось, Ацуши-кун, говорил Дазай, новое пробовать всегда полезно. Ты ведь ничего не потеряешь, говорил Дазай, я тоже пойду туда впервые. И улыбался широко в этой своей очаровательной, совершенно обезоруживающей манере, как никогда располагающей к искреннему доверию. В то время у Ацуши, совсем зашуганного после стен сельского приюта, с ним были огромные проблемы. И, быть может, именно поэтому он не пустился бега в первые же дни, еще толком даже не осознав, что привязался к такому во всех смыслах ужасному человеку! А ведь подобная характеристика, по мнению самого Дазая, наверняка звучала крайне лестно. — Располагайся! — первое, что вообще произнес он, преодолев порог этого заведения, да еще и с такой удивительной уверенностью, что в голову Ацуши сразу же закрались мысли — а не обманули ли его часом тогда, в момент пылких уговоров. Но, в любом случае, поворачивать назад было слишком поздно. И Ацуши, несколько нервно дернув в улыбке уголками губ, «расположился». Как ему в общем-то и посоветовали. Их столик не был самым оживленным, не стоял в центре зала, но около него по какой-то неизвестной причине сразу же столпились официанточки — улыбчивые, учтивые, безмерно очаровательные все как на подбор, в белоснежных, чистеньких передничках, какие и полагалось, наверное, носить работницам мейд-кафе. Ацуши до этого таких видел только на рекламных баннерах в интернете и каждый раз смущенно, словно школьник какой-то, пролистывал слишком соблазнительные, вызывающе яркие приглашения. С первой кружкой кофе бесплатно! О, если бы ее можно было так просто взять на вынос. И не сидеть по полчаса внутри заведения, раздражая пустой желудок такими сладкими ароматами свежей, еще теплой выпечки и запеченными в карамели фруктами. Но такое, к сожалению, совсем не практиковалось — Ацуши прекрасно понимал, зачем существуют подобные места. И на сколько многое готовы пойти работники, чтобы задержать посетителей еще на одну малюсенькую кружечку! В этом ведь совсем не было ничего такого! — О, Дазай-кун, ты совсем забыл нас! — обиженно протянула самая крайняя официантка, поддерживающая блестящий, начищенный поднос прямиком под грудью, соблазнительно выглядывающей из узкой утяжки. — Да-да, — вторила ей другая, с низким голосом и красивыми золотыми локонами. Именно она единственная из всех вспомнила о своей работе и, несмотря на общее оживление, первой протиснулась к их столику, замерла меж занятыми стульями и с очаровательной улыбкой принялась расправлять кружевные салфетки, стряхивая с них какие-то невидимые крошки, якобы оставшиеся от прошлых посетителей. Хотя, на деле, наверняка она просто хотела получить чуть больше внимания — Ацуши смотрел, как изящно Дазай поднял руку, как изученно-нежным движением ловко поправил выбившиеся из-за аккуратного ушка пряди, и чувствовал, чувствовал ведь, что сам начинает краснеть! Наверное, почти так же ярко, как покраснела сама девушка от столь невинного, но такого откровенного прикосновения. — Была бы моя воля, дамы, — с притворной болью произнес Дазай, — и я остался бы здесь жить навсегда. Но… Он умолк, выглядя таким растерянным, таким огорченным, что даже сам Ацуши всего на мгновение поддался этим чарам — о, да, кажется, слухи о нескольких годах в актерском кружке и в самом деле не были слухами — поддался, но до той самой минуты, когда столь ловко сконцентрированное внимание не было переведено на него самого. — А это мой друг, милые дамы, — благоухающим лаской голосом протянул Дазай. — Ацуши-кун здесь совсем не местный. А потому, прошу вас, даже нет, умоляю! Позаботьтесь о нем так, как заботитесь обо мне. Какая жалость, что за эти несколько томительных минут Ацуши успел начисто позабыть, в какой стороне находится выход. Да и рассмотреть его тоже не вышло — цветастый ворох пышных мягких юбочек закрыл весь возможный обзор. Тяжела, наверное, такая доля, скорбно подумалось Ацуши. Но уже потом, когда позабросивших все свои заказы девушек таки разогнали по местам, а свободных, как потом уже пояснил засиявший от пристального женского внимания Дазай — в банкетный зал. В кафе в тот день, как оказалось, совершенно не хватало рук. Но, быть может, именно потому Ацуши повезло настолько сильно. Или же — снова нет. Настолько нет, насколько он и не мог никогда предположить. — К вам придут сейчас, — сказала им напоследок та самая лучше всех запомнившаяся Ацуши блондиночка, — но не ожидайте многого. Он у нас новенький. Из соседнего зала. — И отчего-то смущенно потупила взгляд. Тогда Ацуши не придал этому никакого значения — ни реакции, ни словам, ни даже тому, что по банальным законам логики относиться к девушке они ну никак не могли. Тогда Ацуши был слишком голоден, чтобы думать. А глянцево-блестящие картинки в меню — такими соблазнительными, что… Чужое присутствие он уловил, только когда игнорировать его дальше стало попросту невозможным: — Могу ли я принять ваш заказ… Господин? Расперший горло комок помешал втянуть в себя новый глоток воздуха. — Разумеется! — как будто почувствовав объявшее Ацуши волнение, откликнулся Дазай, наверняка знавший все меню как свои пять пальцев, а потому — не испытывавший никаких неудобств. Как же все-таки Ацуши ему завидовал в этот момент! Завидовал — потому что сам-то, зацепившись взглядом за тонкие бледные руки, держащие блокнот и ручку, за обтянутые темной тканью жилета изящные плечи, за чужое лицо, как будто специально выбеленное, как будто фарфоровое, не смог произнести ничего. Ацуши никогда раньше не видел таких людей. Не видел и, быть может, именно поэтому смутился так сильно, совершенно невежливо, как если бы его чуткий слух смогла обмануть излишне громкая музыка. Но, к своему несчастью, он сидел слишком близко, чтобы ошибиться — голос человека, обслуживающего их с Дазаем столик в этот раз, был безошибочно мужским. Мужским и, надо сказать, ужасно, совершенно преступно… — А что же будете вы? — с бесцветной вежливостью поинтересовался у него Рюноске-кун, да-да, Рюноске, именно так его звали, именно такое имя было витиевато-красиво выведено на прикрепленном к груди бейджику. …красивым. Сердце Ацуши наконец-то пропустило еще один удар. И он только-только запоздало понял, что откровенно пялится, разглядывает их официанта с такой пристальностью, что это можно бы принять и за агрессию, но только… Собственные щеки пылали гораздо сильнее, нежели когда к его спине в первые минуты знакомства с персоналом жарко прижалась какая-то девушка, обдав сладковато-цветочной волной духов и каких-то сладостей. — Господин еще не решил, — протянул Дазай, опять вовремя выручая. Но, как выяснилось, из своих каких-то личных побуждений. Потому что спустя всего пару минут после ухода Рюноске он придвинулся к Ацуши на своем стуле, подсел, склонившись так близко, что их плечи соприкоснулись. И только тогда, елейно и ласково, шепотом поинтересовался. — А я-то думал, ты мне доверяешь… Так что же ты, Ацуши-кун, с самого начала не сказал мне о «своем» вкусе? Кажется, в этот самый момент Ацуши был как никогда близок к желанию уже навсегда вернуться в свою темную и дремучую глубинку. Лучше уж так, чем объясняться с Дазаем, наверняка, нет, совершенно точно уже что-то надумавшем лишнего! Вот только, по правде говоря, этого Ацуши так и не сделал. Да и, навряд ли уже когда-нибудь сделает.

***

— Могу ли я теперь принять ваш заказ? Господин. — С тщательно скрываемым раздражением повторил свой вопрос Рюноске-кун, как всегда безумно, головокружительно красивый. Будто сошедший с картинок к старинным книгам, где пышно разодетым господам подавали чай и кофе именно такие одетые с иголочки слуги, учтивые и вежливые, настоящие образцы прошедших веков. Сейчас-то наверное таких людей и не существовало вовсе, но Ацуши, как всегда безмерно впечатлительный, был готов поверить в любую сказку. И даже — в самый крошечный ее отголосок. Он приходил сюда каждый день, примерно, будто бы ему за это что-то да платили, постоянно усаживался за разные столики и любовался, скрыв наверняка блестящие волнительным восхищением глаза за кромкой меню. Поначалу, конечно же, его обслуживали девушки — пару раз попадались даже пылкие поклонницы Дазая, видимо, как-то слишком близко к сердцу принявшие просьбу о «заботе». Так близко, что взялись за нее с таким энтузиазмом, будто бы за малейшую помощь им была обещана месячная премия. Хотя, возможно, потенциальные встречи с Дазаем они оценивали гораздо выше каких-то там денег. Но все же с какого-то определенного момента — волей судьбы или же чьих-то ловких рук, — они перестали появляться у столика Ацуши. Совсем. Рюноске продолжал смотреть на него, и в глазах его, сплошь черных, будто бы затемненных углем для рисования, плясали какие-то странные, совсем не понятные Ацуши отблески. Ведь это был уже не первый такой раз! Не первый — когда Ацуши, вновь взятый врасплох, позабыл абсолютно все, даже из каких букв состоит его собственное имя, которое можно было бы и произнести при удачном стечении обстоятельств. Но Ацуши — всегда молчал, как молчал и сейчас, до глубины души напуганный мыслью о том, что, быть может, его присутствие уже давно стало ненавистным. Ведь как еще можно относиться к человеку, который так неприкрыто играется в сталкера? Наверное, никак иначе… Правильно же? — Я… — выдохнул он, как никогда остро ощущая потребность хоть как-то оправдаться. И прекратить выглядеть настолько очевидным идиотом, хотя, черт, Ацуши не ощущал себя большим с тех самых пор, как едва не завалил экзамен по философии! Дазай тогда от смеха едва не подавился заварным кофе из автомата, а потом сказал, что просто звезды не сошлись. Наверняка они не сошлись в тот самый миг, когда Ацуши вообще решил появиться на этом свете! — Послушай… те, — с усталым вздохом произнес Рюноске. И тут же осекся, видимо вспомнив о необходимой вежливости. — Меня бесят такие игры. Может, пора уже прекратить? Да, вот, наверное, это и есть тот самый неизбежный конец. Но почему тогда Рюноске не отходит? И быстро-быстро, крепко сжимая меж белых пальцев ручку, что-то пишет на листке заказа. Ведь Ацуши так ничего и не успел заказать, и… — Блюдо дня. И быстрее, и успеешь доесть. А не как в прошлый раз. Сойдет же? — мгновенно повысив голос до незнакомой строгости, спросил он. И, дождавшись согласного кивка, довольно прищелкнул языком. — В шесть. Заканчивается моя смена. Приходи, если хочешь. Я не прочь и поговорить… Господин. Стук сердца в ушах на мгновение заглушил все, абсолютно все, что окружало Ацуши, и даже собственный голос — лепечущий что-то соглашающееся, благодарное — показался чьим-то чужим. В шесть! Сегодня! Так вот, что означало то самое «прекратить»? Прекратить глупое наблюдение, глупые преследования, а совсем не прекратить абсолютно все… Быть может, это даже и не конец для Ацуши? Быть может, это и в самом деле «его» вкус? А иначе — откуда же Ацуши мог знать, что все обернется так хорошо. Для него, привыкшего к отказам и сложностям, к неудачам, к насмешкам, уже решившего, что всему здесь суждено окончиться… Или же только начаться. Обязательно начаться, раз Рюноске сам захотел, а не выставил его прямо здесь и сейчас, перед глазами всех и вся! Счастье отчего-то показалось Ацуши как никогда близким. И как никогда реальным. Но полностью погрузившийся в свои переживания он так до самого конца и не понял, кем именно были приписаны в его счет те самые невероятно вкусные фруктовые тарталетки — Ацуши их даже толком-то и не запомнил, так, проглотил, от волнения даже и не распробовав. Приписаны и, почему-то, даже заранее оплачены, будто бы комплимент от руководства или подарок, что обычно предназначается самым любимым, самым часто приходящим гостям. Но Ацуши не был ни тем, ни другим. А значит — подобный акт в его сторону был всего лишь проявлением чьей-то доброй воли. Пусть даже и сделанным специально, из каких-то личных, совсем не понятных Ацуши соображений.