Сегодня я

― Матссун, привет! ― На плече остаётся тёплый солнечный хлопок широкой ладони; Иссей вынимает наушник и оборачивается, как всегда, сперва удивляясь, а потом приветственно кивая. Такахиро счастливо тянет улыбку и сминает пальцами пиджак Матсукавы, сразу же начиная что-то ему рассказывать: ― Представляешь, а я сегодня!.. Матсукава не представляет. Он идёт вперёд и слов его не слышит. Видит, улавливая краем глаза, как двигаются чужие губы, как длинные пальцы что-то чертят в воздухе. Иссей нехотя улыбается и кивает невпопад. Маки забегает вперёд него, идёт затылком навстречу школе, жмурится от бьющего в глаза солнца, спотыкается, смеётся, начиная улыбаться широко и слепяще, куда как ярче, чем тот свет, что бьёт в спину; Матссун жмурится, отводит глаза, вновь выжигая себя изнутри, и проглатывает глупый вакуум, который всё равно не спасает. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. ― До встречи в зале, ― кивает он Ханамаки и тот, делая знак «пис» ему в ответ, убегает в свой класс. Иссей смотрит ему вслед ещё несколько секунд, вздыхает, разворачивается на пятках, и идёт к себе, по пути здороваясь со знакомыми и почтительно кивая учителям. «Сегодня я…» ― крутится в его голове, ― «…как и прежде ― несчастен». Математика скучная. Скучная-прескучная, и Иссей пялится в окно. Ему повезло: в этом семестре он сидит у окна и видит, что происходит на улице. Класс Такахиро как раз занят физкультурой во дворе; следующее занятие у него, Матсукавы, но это не так уж важно. Там, внизу, тепло и обжигающе-солнечно, наверное, пахнет листьями и землёй, которая через сорок минут из простой тверди превратится в корку подсохшей лавы. Школьники сегодня занимаются вместе, не разделяясь на девчачьи и мальчишеские команды. И в гуще парней и девушек глаза сами собой выискивают знакомую фигуру, скользят по ней, ощупывая жадно и ревностно, и медленно закрываются. Глаза болят и слезятся от слишком яркого света, и Матссун остервенело трёт веки, уже чувствуя дискомфорт. «Сегодня я», ― угловато пишет он на краешке тетрадного листа, начиная чёркать и закрашивать, но вдруг останавливается и дописывает мучительно медленно, выводя каждое слово с нажимом: ― «Не хочу тебя видеть». Ханамаки скалится и выпячивает грудь. Одна нога на футбольном мяче в каком-то дурацком жесте победителя. Руки, будто живущие своей собственной жизнью, снова, как сегодня утром, активно жестикулируют. Он улыбается девушкам, красуется, озорно подмигивает, ― наверняка подмигивает, хоть Матсукава и не видит отсюда, ― и обмахивается низом бирюзовой футболки, оголяя пресс. Девчонки визжат; Матсукава ломает механический карандаш, душераздирающим треском нарушая тишину в классе ― они, оказывается, пишут контрольную, и учитель обращает внимание на Иссея, делая ему замечание. Матсукава повинно кивает и прежде, чем вернуться к своей так и не начатой контрольной, бросает ещё один взгляд вниз, улыбаясь хищно и мазохистски, позволяя увиденному полоснуть по живому остриём нагревшейся от солнца бритвы. ― И тогда Тоока-чан, тьфу ты!.. Тян! Ойкава, это всё твоё влияние! ― Смеётся Ханамаки, фыркая полупустой коробочкой с соком. Он улыбается и трёт губы тыльной стороной ладони, совсем не замечая, что уронил рыжую капельку сока на воротничок рубашки. ― Моё? Я вообще тут ни при чём! ― Довольно щурясь, притворно хватается за сердце Тоору, придвигаясь к другу ближе, тычась в его колени своими. ― Ну, а дальше что? Что было? Вы целовались? В тоне капитана неподдельный интерес. Он весь дрожит от предвкушения и смотрит на Маки не отрывая взгляда. Ханамаки загадочно молчит, хитро поглядывая на друга. Всем, кроме Ойкавы, кажется, глубоко наплевать на его историю: Иваизуми задумчиво жуёт, а Матссун отчего-то болезненно бледен. Он морщится, но вида, что болен, не подаёт. Такахиро бы даже спросил, что это с ним, но капитан завёл разговор о девчонках так неожиданно, что дружеского жеста сделать не удалось. ― Тебе ли не всё равно, идиотина? ― буркает Хаджиме, тыча локтем Ойкаву. Он смотрит остро, строго и пронзительно. ― Какого чёрта вечно суёшь свой нос куда не следует? ― Ива-чан, ты настоящий злодей ― взял и пропорол мне бок своим локтем, ― обиженно хмыкает Тоору, потирая пострадавшее место. Впрочем, ворчит он не долго, и в конце концов разводит руками, победно ухмыляясь: ― Маки-чан сам решил нам рассказать, как он встречался с этой девчонкой, мог ведь и отказаться. А у меня интерес: она и ко мне клинья подбивала, так что мне интересно стоит она чего-нибудь или нет. ― Это я решил? ― возмущается Такахиро, не сдерживая смеха. Ойкава хихикает, а Иваизуми задумчиво и неодобрительно хмыкает, складывая руки на груди. Со стороны Матсукавы гнетущая и тяжёлая тишина. ― Ну и мерзкий же ты тип, ― закатывает глаза Хаджиме, опираясь на нагретую солнцем решётку. ― А чего мерзкий-то? Сам посуди: если у Маки-чана с ней не выгорит, то чего девчушке просто так пропадать? А, Ива-чан? Тебя что, девушки совсем не интересуют? ― возмущённо выгибает брови Ойкава, бросая свои вопросы явно в пустоту ― Иваизуми его игнорирует, всем своим видом показывая, что подобные вещи он не приемлет ни в каком виде. Взгляд карих глаз обращается к Иссею: ― Матссун, а ты как считаешь? Матсукава медленно поднимает глаза от зажатого в пальцах недоеденного онигири. Он смотрит по очереди на своего капитана, на Иваизуми, которому совсем не всё равно, но вида тот старается не подавать, смотрит на Ханамаки. Такахиро молчит и ждёт. Ёрзает. Мнёт пальцами краешек пиджака и смотрит на него не моргая. В горле у Иссея комок, и вовсе не от пищи. ― Я считаю… ― Медленно проговаривает Матсукава, закрывая глаза и стараясь держать себя, чтобы кружащаяся голова и горящие ладони, шея и уши не сплюсовались с солнечными лучами и не отправили его в нокаут ― сегодня очень жарко. ― Что Иваизуми прав. ― Справа слышится одобрительный хмык, а слева обиженное гудение. ― С чужими чувствами лучше не играть. Кто знает ― вдруг когда-нибудь именно ты сможешь оказаться на месте этой девушки. Кто знает, что она на самом деле чувствует. Сокомандники смотрят на него с интересом. В двух парах глаз из трёх горькое понимание и сочувствие. Тоору понял только что, вон, даже рот открыл от удивления; Иваизуми знал уже давно. ― Матссун… ― тихо начинает Ханамаки, смотря цепко и встревожено. Но продолжить фразу не успевает: Иссей поднялся на ноги, предупреждающе выставив руку ладонью вперёд. ― Простите, парни, ― устало улыбается он, обжигающе, опаляюще смотря на Маки, ― пойду-ка я. Сегодня я неважно себя чувствую. На лестнице прохладно, и эта прохлада действует на Матсукаву самым благоприятным образом. Он сидит на ступеньке, прислонившись к стене, и дремлет, готовый в любой момент распахнуть глаза и сорваться или вверх, или вниз по лестнице, чтобы удрать из неположенного места. Внизу и влево по коридору сонная тишина, заполненная монотонным гудением только у дверей в классы. Иссей прогуливает просто потому что ему и правда нездоровится, слишком хреново, но, к сожалению, не только именно сегодня. Это началось года два назад, вместе с крепким рукопожатием и светлой улыбкой. Вместе с глупыми каламбурами, страстной любовью к сладкому и жутко забавным клочком крема на кончике носа. Вместе с первой дракой, дурацкой, по сути, из-за какой-то ерунды, но ставшей важной ступенькой и опорой на пути к крепкой дружбе. Всё началось с блеска в глазах. С улыбки, с этой чёртовой его улыбки, которую он дарит всем и каждому без разбора. С рук, тейпующих особенно бережно. Матсукава даже как-то поймал себя на том, что принимает и блокирует жёстче ― не бережёт пальцы только потому, что Ханамаки обязательно наложит тейп, при том будет ворчать и чихвостить друга за неаккуратность. Это по-идиотски радовало, позволяя радости оседать мимолётном теплом в груди. Всё началось неожиданно, но было принято как данность, без истерик ― Боже упаси! ― без извечных вопросов «Кто виноват?» и «Что делать?». Без сомнений. Что он любил, Иссей понял сразу. И точно так же сразу понял насколько это мучительно. Каждое утро встречаться по дороге в школу, каждый день общаться настолько тесно, что и секретов никаких не было, кроме, разве что, одного. Быть командой и напарником было проще ― все чувства и эмоции на площадке принадлежат только игре и противнику, но быть другом оказалось куда как сложнее. Матсукава отлично помнил тот момент на втором году обучения, когда Маки завалился к нему поздно вечером и чуть ли не ревел у него на груди, рассказывая, что его бросили. Это было бы низко, знай Такахиро кое-какие вещи, но на тот момент это было лишь раздирающе больно, и очень жалко. На правах друга Матссун заехал этому балбесу по макушке и привёл в чувства, оставил у себя и позволил выплакаться, правда уже без распространения противной влаги. Ханамаки до сих пор припоминает это как жест огромного великодушия Матссуна. И до сих пор не знает о том, что он им, на самом деле не был. У подножья лестницы что-то тихо шаркнуло, и Иссей открыл глаза, тихо застонав. ― Вот ты где, прогульщик. ― От прогульщика слышу, ― улыбается Матсукава, двигаясь на ступеньке. Ханамаки без промедления устроился рядом и без каких-либо стеснений устроил голову на плечо друга. ― Зачем искал? ― Просто. Заглянул в твой класс, а тебя нет, подумал работает ли у нас с тобой ментальная связь, остановился, сделал так, ― он приложил указательные пальцы к обоим вискам и сощурился, скорчив забавную мину, ― и решил, что ты тут. Ну и вот ― ментальная связь в действии. Круто? Матссун не сдержал смешка и в ответ только кивнул. Он немного подумал и позволил себе немного вольностей: осторожно прислонился щекой к макушке Ханамаки, медленно прикрывая глаза. Такахиро против такого не возражал, лишь прижался сильнее, спокойно и устало выдыхая. Молчание не было тягостным, и лилось мягко и неповоротливо, устилаясь вокруг парней вместе с приглушённым светом ослабевающего солнца, лезущего из-за решётчатого оконца на двери, ведущей на крышу. В этой тишине Матсукава слышал, как бьётся его сердце. И он знал, что это слышит и Ханамаки, но почему он никак это ещё не прокомментировал ― это вопрос. ― Знаешь, ― вдруг произнёс Такахиро довольно тихо и задумчиво, ― то что ты сказал сегодня на крыше… ― Что? Не согласен? ― Иссей поморщился, втянув воздух носом. Голова пошла кругом, и Матсукава сильнее зажмурился. ― Ну, вообще-то, как раз-таки наоборот, ― не сдержав ухмылки, ответил Ханамаки. ― Я подумал, что ты прав… И… Хм. Я не буду с ней больше встречаться. ― Передумал? ― Что-то вроде того, ― кивнул он. ― По правде сказать, она мне и не нравится вовсе. Ну, то есть, конечно, нравится, но не так, как нужно. ― Хорошо, что ты это понял и осознал, ― довольно ответил Иссей, радуясь даже не тому, что человек, которого он любит, не будет встречаться с кем-то, а скорее довольствуясь мыслью, что Такахиро осознает правильность или неправильность своих поступков. ― Ойкава обрадуется. ― Если бы ― Иваизуми ему быстро мозги вправит, ― весело фыркнул Такахиро. Он мягко потёрся щекой о чужое плечо. ― Знаешь, что? Спасибо. Если бы ты не сказал, то я бы мог сделать кому-нибудь больно, ― задумчиво протянул Ханамаки, улыбаясь чему-то. Матсукава смотрел на него и всё не понимал почему он до сих пор ничего не сказал насчёт этой бешеной тахикардии в его груди. ― И что бы я без тебя делал, Матссун?.. ― Глупости? ― Ханамаки согласно кивает, всё так же чему-то улыбаясь, и Матсукава думает, что эта его улыбка ― лучшее, что может быть на свете. Лучшее, что произошло с ним за сегодня. Солнце садится за крыши домов и на город наползает вечерняя прохлада. Наконец-то дышится легко, и кажется, что все тревоги и печали становятся тусклее, будто бы в противовес чернеющим теням деревьев, проскальзывающим мимо. Ханамаки рассказывает про какой-то фильм, активно агитируя Матсукаву присоединиться для просмотра. Иссей соглашается с охотой, и включается с удовольствием в обсуждение грядущего похода. Он изредка смотрит на Такахиро, видит, что он рад и вполне счастлив, и этого Иссею кажется более, чем достаточным, для того, чтобы и самому чувствовать себя хоть немного счастливым. Пусть не пальцы промеж пальцев и не ладонь в ладони, пусть не молчаливые внимательные взгляды, пусть не поцелуи ― лишь бы Маки улыбался как и прежде. Достаточно и этого, чтобы держаться на плаву до того момента, пока всё не закончится вместе с последней весной. ― Ну, до завтра? ― Они замерли на перекрёстке, готовые разойтись в разные стороны. Ханамаки мнётся и трёт ладони, воровато оглядываясь по сторонам. ― До завтра, аккуратнее по дороге, ― улыбнулся Иссей, дружески хлопая Маки по плечу. Он смешно надул губы и улыбнулся в ответ как всегда светло. ― Как будто я маленький, а ты моя мамочка, ― ворчит он и уворачивается от тычка возмездия за свою шпильку. ― Ладно, я пошёл!.. Ханамаки развернулся, и пошёл прямо по дороге, зашагав широко и решительно. Он хватался за лямки своего рюкзака, весь сгорбился и выглядел как-то подозрительно подавленным. Матсукава смотрел ему вслед ещё некоторое время, потом пожал плечами и решил, что это его не касается. День закончен, и на удивление, он оказался не таким дурацким, как казалось вначале. ― Сегодня я, как прежде… ― хмыкает Матсукава, криво улыбается и опускает взгляд в землю, застывая на одном месте. В душе скребут кошки; он делает несколько шагов вперёд. Спина горбится под гнётом невесёлых мыслей. ― М-да. ― Эй! Голос позади знакомый, он приближается и наконец застывает где-то за правым плечом шумным дыханием. Ханамаки упирает ладони в колени и смешно фыркает ― он успел прилично отойти и видимо ему пришлось неплохо пробежаться. Иссей тихо рассмеялся, разглядывая друга с теплотой во взгляде. Раскрасневшийся и растрёпанный, он выглядел ещё милее, чем обычно. ― Забыл что-то? ― Ага, забыл, ― выпрямляясь, ответил Такахиро. Он вскинул блестящие в закатном солнце глаза на Матсукаву, поджал губы и помедлил ещё немного, прежде чем, смущаясь, сказать: ― Вообще-то, сегодня я хотел кое-что тебе сказать… В лицо дует прохладный и освежающий ветерок. Иссей удивлённо наклонил голову, подходя ближе. Сегодня он наконец-то услышит то, о чём так давно мечтал.