Живи настоящим

— Прошлого нет… — эр Рокэ приблизившись непозволительно близко, поднял руку и накрутил отросший довольно длинный русый локон на палец. Ричард дернулся. Кошки. Больно! Алва усмехнулся и чуть потянул пленный локон на себя. В глазах его плясало страшившее Дика веселье и плескалась «Дурная кровь», сейчас маршал скорее походил на дикого барса, нежели на утонченного талигского политика и завсегдатая дворцовых торжеств. Определенно на барса — дикого и притягательно-опасного. «Бежать! — пронеслось в тяжелой от вина голове Ричарда — бежать прочь из палатки чокнутого Ворона и не оглядываться!» Но почти следом за этой мыслью появилась другая, произнесенная насмешливо-ленивым голосом, так не похожим на его собственный: «Разве это достойно герцога? Бежать с поля боя?» Проклятье! Дикон остался стоять на месте, шумно и испуганно дыша, но, не позволяя себе сделать ни шагу в спасительную, пахнущую дымом армейских костров, ночь. Эр, пристально глядя в глаза надорцу, рассмеялся, тяжело, пьяно, а потом, ловко освободив пленный локон, толкнул своего оруженосца в единственное кресло, снова повторяя свою непонятную фразу: — Прошлого нет, Ричард, не стоит цепляться за то, от чего остались лишь воспоминания… — синие глаза опасно блестели и завораживали. Кошки… — Я не понимаю… — выдохнул Дик, вжимаясь в кресло и чувствуя себя загнанной в силки жертвой. — Это не удивительно, — хмыкнул Ворон, склоняясь ниже, упершись руками на подлокотники, — вам и не нужно понимать, просто поверьте мне, юноша. — Поверить вам? — Ричард наигранно усмехнулся и даже чуть встрепенулся, стараясь не падать в омут синих, насмешливых, горящих страшным жадным огнем, глаз. — А почему нет? — губы Алвы, такие близкие, что Дик, казалось, чувствовал идущее от них тепло, мягко изогнулись в полуулыбке. — Вы же верите господину кансильеру… О чем это он? И какой такой кансильер? В голове вдруг сделалось пусто, и осталась лишь одна мысль: «Какие они на ощупь и вкус эти кошкины губы? Мягкие? Теплые? Терпкие и пьяные от вина?» Ричард приоткрыл свои и чуть облизнул их, совсем пересохли… На этот невинный жест в синих глазах Ворона вспыхнул огонь. Или просто показалось? — Будущее еще не наступило, — прошептал Алва, где-то совсем рядом, и бедро Дикона обожгло тяжестью ладони эра. Та легла уверенно и медленно, со вкусом поползла по бедру Окделла вверх, заставляя того задрожать всем телом и исступленно прикрыть глаза. Неправильно все это, разрубленный змей, ай как неправильно! — Оно может вообще не наступить, мой хороший, — голос эра стал очень тихим, как шелест осенней листвы под ногами и низким, как далекий раскат весеннего грома. — Мы на войне, Ричард, — здесь каждый день может быть для нас обоих последним. Понимаешь? «На войне… — отстранено повторил мысленно юный герцог, полностью сосредоточившись на руке маршала, которая уже добралась до того места, где налилось кровью и постыдно возбудилось герцогское хозяйство, — на войне… можно все». Рука Рокэ гладила возбужденный член Ричарда, обжигала через грубую ткань штанов, искушала, и не стонать от этих прикосновений было очень сложно. Дикон намертво вцепившись пальцами в подлокотник походного грубого кресла, трепетал и молился святому Алану, Всевышнему Создателю, языческому хмурому Литу, чтобы эта сладкая пытка закончилась. Тщетно. Впору молить было монсеньора, но тот останавливаться не собирался — эр Рокэ уже целовал. Мягко, сухо, головокружительно. Пока только губы. Но спустя десять ударов сердца, Ричард узнал, что эр может целовать не только их. Маршал, легко распустив завязки форменных штанов своего оруженосца, извлек из них, возбужденный и сочащийся влагой, клинок Дикона. Извлек, секунду любовался, а потом обхватил восставшую плоть губами, доводя Ричарда до форменного безумия, когда стонать и изгибаться было уже не стыдно. А не вцепиться пальцами в густую черную гриву эра — просто невозможно. Когда же юноша, скрученный сладкой судорогой излился, с приглушенным криком, до крови закусив нижнюю губу, бессознательно дергая Алву за волосы, маршал, по-кошачьи облизываясь, с едва уловимой грустью в голосе, глядя на все еще дрожащего от только что пережитого блаженства оруженосца, произнес: — Живи настоящим, мальчик — это самое верное. Единственное, что нам действительно подвластно, так это крохотный миг между тем, что уже прошло и тем, что имеет шансы не наступить.