Ни снов, ни улыбок

Накахара Чуя импонирует с первого взгляда: цепкий, сильный характер, жизнерадостность, живость. Осаму не против стать его приятелем, ведь крепкая дружба не для него, это он сразу для себя выбирает. И не станет давать воли сильным чувствам — те порой так тяжелы, что способны утянуть на самое дно. Но не судьба. Чуя тяготеет к Кое и, кажется, заранее решает, что Осаму слишком сильно отличается. Морщит нос от запаха лекарств, странно оглядывает гипс и повязки. Никогда не предлагает игры, словно они с Осаму совсем уже взрослые. Первое время Осаму сам пытается их начать. Беззлобно поддразнивает Чую, рыжего, словно волосы выкрасили краской, яркого, как кукла в витрине детского магазина. У самого Осаму нет ни одной игрушки, помимо ножей, пистолетов, заточки, бутылки зажигательной смеси, нескольких гранат и скальпеля — подарка от Мори-сана. Вскоре у него будут другие, это обещано и очевидно, ведь Осаму — настоящий гений, все это признают. Все, кроме единственного ровесника. Осаму видел, как весело Чуя смеется, когда его нет поблизости. Так заразительно, искренне, что хочется повторить за ним. Но стоит приблизиться, как все затихает, и под странным взглядом такого непривычного для Осаму цвета — ясного, будто безоблачное небо, хочется поежиться. До того неуютно. Наверное, это от зависти Чуя меняет лицо, когда Осаму расхваливают перед всеми и ставят ему в пример. А, может быть, дело в том, что Чуя еще совсем ни разу не убивал, а Осаму — уже. Это так просто — отнять жизнь. Это даже в какой-то мере благо для тех, кто ее теряет. Они уйдут туда, где нет ни снов, ни улыбок. Но зато там нет боли, необходимости биться, как рыба о лед, в тяжелом труде, терпеть рутинную скуку, встречать болезни и старость. Плюсов гораздо больше. Только вот, стоит Чуе сделать шаг назад от лужи крови, видимо, чтобы не запачкать туфлей, Осаму едва не выходит из себя, испытывая желание хлестать ладонями по таким по-обидному светлым, совершенно чистеньким щекам Чуи. Может, тогда бы по ним пошли трещинки. Желательно — красные, тоже полные кровавого цвета. Но Осаму сдерживает себя, лишь весело именовав Чую «чистоплюем». Так метко, что тот не решается спорить. Лишь отворачивается, позволяя кричать себе в спину: — Испугался? И кто, кто ты теперь? После первого совместного задания они долго не встречаются. Осаму наслаждается кратковременной передышкой, подлечивая давние травмы. Чуи несколько дней нигде не видно, но без него даже лучше. Прогулка по дворику освежает. Осаму медленно двигается на костылях к высокому дереву — на писк. Сероватый, некрасивый птенец неловко копошится в траве. Немного неудобно поднять его — одной рукой, подгибая единственную здоровую ногу. Тонкая, как спичка, птичья лапка вывернута под невозможным углом. В теплом тельце такая страшная сердечная дрожь, что, кажется, пройди минута, и птенец издохнет сам. Осаму возвращает костыль подмышку, а затем — медленно сжимает пальцы, пока не раздается хруст. Это быстро, меньше мига, и чужое сердце уже не бьется, совсем как то сердце, что Осаму вырезал из чужой груди, когда они с Чуей, еще тоже птенцы по меркам окружающего их мира взрослых, избавились на задании от неугодного мафии человека. Точнее, избавился Осаму. А Чуя только смотрел. Черт возьми, он и сейчас смотрит. Как этот паршивец подкрался — загадка, неужто Осаму так сильно просчитался? — Монстр! — выплевывает Чуя, сердито поджимая губы. Его глаза холоднее льда. Его слова колче игольного острия. И Осаму замирает, не готовый парировать, ведь Чуя попал в точку — он постоянно такой, и бессмысленно оправдываться, что теперь это не так. Но все-таки неприятно допускать, чтобы последнее слово пришлось за другим. Осаму к этому не готов. — Это лучше, чем быть невежей, — медленно отвечает Осаму. — Родители бы не приняли его. Ни за что. Его хрупкие кости уже ни за что бы не срослись, как его не корми. Но если ты не знаешь, — говорит он, — что такое умирать медленно и мучительно, однажды я покажу тебе, Чуя. — А потом улыбается. Во всю широту. И делает шаг вперед, ловко пользуясь костылем. Чуя отшатывается, видимо, вид у Осаму сейчас такой, какой и нужно иметь монстру. Убирайся, мечтает Дазай, чувствуя под неплотно сжатыми пальцами живую еще теплоту. Ни к чему тебе видеть, как я закопаю птенца. Тем более, если не сдержусь и заплачу. Но Чуя почему-то не двигается. Лишь смотрит, не моргая, не прикрывая глаз длинными ржавыми на цвет ресницами. Лед в его глазах медленно тает до пока не пролившихся слез. — Я — монстр, — вдруг поясняет он немного дрожащим голосом. — Хотел убить ее первым. Птицу. И вообще. — Тут-то становится ясно, что этот идиот так отвечает. Запоздало, невпопад, вместо банально-вежливого «привет». И как это Осаму хоть на секунду вдруг допустил, что Чуе важен какой-то комок биомусора. — Ну-ну, — рассеянно говорит Осаму, пока еще до конца не понимая, как же себя повести? А Чуя вдруг внезапно и крепко его обнимает, комкая неожиданно сильными пальцами одежду на спине. Так, словно бы Осаму с первого взгляда понравился ему тоже. — Мне было страшно, что она… она… способность! Твоя лучше, куда лучше! А у меня, пусть бы совсем ничего не было. Ты все злишься! Косишься. А ведь… Они отрываются от земли. Осаму бы никогда не подумал, что Чуя способен на это — вот так просто поднять в воздух их обоих, поднять сразу на ту высоту, чтобы видеть под собой крону дерева. Теперь Осаму кажется себе просто куклой, тряпичной, почти ничего не весящей. — Она опасна, — странно шепчет Чуя. — Способность эспера. Она — не то, что твоя. И искушение применить — слишком высоко. Смотри, как высоко… Осаму так сам и не обнял Чуи: одна рука его на перевязи, во второй птица. Вот он — хороший способ избавиться от себя. Разжать теперь руки, и конкурента не станет. Пальцы Чуи судорожно выбивают дробь по лопаткам, готовые вот-вот разжаться. Странно, Осаму совсем не боится смерти, но мертвый птенец летит вниз, в свой первый и последний за сосуществование полет. И сердце невозможно частит, словно недавно у этой же птички. Но страха так и нет. Осаму запрокидывает голову — небо слепит синевой единственный глаз. — Урони меня, урони. Смелее, сопляк, — почему-то говорит он, вдруг понимая, что в этом и будет его облегчение. Самому убраться в мир, где ничего дурного уже не будет. Чую даже никто не осудит, разве Мори-сан сам не поступил так же, освобождая себе место от кого-то более успешного? Пусть не станет ни снов, ни улыбок, ни ошибок — ничего не будет. И не придется узнавать людей изнутри, не только вскрывая то самое нутро, но еще и правильно понимая их чувства. Все они на поверку так жалки, так хрупки, совсем как и чувства самого Осаму. Те, что тоже все никак не отомрут за ненадобностью, хотя он много раз со всем отмеренным себе упорством пытался подавить их. — Ч-то? — выдыхает Чуя в ответ на его предложение. И словно просыпается. — Да я бы не… — его голос дрожит словно от непосильной боли, и тогда Осаму вдруг становится страшно. Пальцы на его спине слабеют, хотя Чуя и пытается их сомкнуть. — Вот как… — добавляет он. — Я думал, что ты примешь, что мы… друзья. Ненавижу тебя. Они медленно опускаются вниз, пока Осаму мелко дрожит в чужих объятиях. У его ошибки, у неправильного трактования отношения к себе, у чужого смущения и стеснения, не раскрытых из страха показаться слабым перед Осаму, есть цена. Чуе все-таки не хватает сил нормально спуститься на землю — они падают, но Чуя ухитряется развернуться и позволяет приземлиться на себя, погружаясь в землю, как в масло. Осаму в себя приходит не сразу, а когда оказывается способен на это, Чуя сам дрожит под ним. Пахнет могильной сыростью. Осаму приподнимается, кусая губы — переломы ломят, болезненно гудят, но это пока что терпимо. Чуя хватает ртом воздух, словно извлеченная на воздух рыба. И от его ярких губ кровавые трещины идут по белизне кожи, страшные, как ожоги. Глаза побелевшие, тоже будто у рыбы, хорошо проваренной в кипятке. Его руки скребут по свежей земле. Они никто — не друзья так точно. Совершенно никто. Не поняли друг друга, кого это волнует? Осаму?.. Теперь, подсказывает что-то, преодолеть сомнительное начало отношений до конца уже не выйдет. Как и актеру порой невозможно отказаться от избранного амплуа. Дрожащим веером тонких пальцев Осаму щупает Чую за лицо, но почему-то совсем ничего не выходит. Может, потому что своим Неполноценным человеком он пока еще владеет так же плохо, как и Чуя — своей способностью. Кожа под пальцами горяча и нежна. Не происходит совсем ничего, и лишь предчувствие скорой беды нагнетает скорость, с которой Осаму пытается помочь. Если, конечно, их все еще можно спасти. Тех, кого не примут ни родители, ни сверстники, никто, кроме Портовой мафии, где чудовища всегда нужны. И, кажется, никто и никогда не сможет залечить их ран. Если переломы и порезы сходят, то те, что внутри — точно нет. Но Осаму некогда долго рассуждать. В миг, когда яма, в которой они оказались, становится глубже, он догадывается прихватить губы Чуи своими. Тогда-то способность просыпается. Из-за нее Осаму ничего от поцелуя не ощущает, кроме того, что Чуя двигает губами, словно все это у них серьезно. Через некоторое время дрожь утихает. Тихо, темновато, совсем утомленный Чуя крепко спит. И никто не приходит им на помощь, несмотря на то, что это все произошло прямо во дворе штаба Мори-сана и давно должна была набежать целая толпа. Это его приказ, догадывается Осаму, сжимая ослабевшие пальцы. Чуя измученно дышит во сне, тихо, чуть с хрипотцой. Может быть, в этом сне и нет улыбок, но наяву Осаму дарит ему одну. Тусклую, почти вымученную, зато искреннюю. Далекое небо отдает мутной синевой где-то там, высоко. А Осаму, словно тот изломанный птенец, совсем не умеет летать. Он даже сейчас не способен выбраться из ямы, в которую сам себя уронил. Не стоит в том по справедливости винить Чую. Чую, от которого, скорее всего, не укрылось, что Осаму считает его завистником. Зря Осаму так — Чуя никогда бы его специально не бросил. Но забывать о том, что кто-то сильнее тебя, потому и опаснее, не стоило ни на секунду. Если только… да, Осаму хотелось умереть. Но только вот не так — от холода. Зябко поведя плечами, он приникает к Чуе. Тот горячий, но после они наверняка оба простудятся. Осаму вцепляется в него. Уже скоро тот проснется, вытащит их. Наверное, минут через десяток Осаму сам растолкает его, как собаку. Чуя вдруг обвивает его руками — судорожно. Словно все еще боится кинуть с высоты. Осаму все больше начинает понимать его. И приходит вдруг к выводу, что для того, чтобы они стали идеальными партнерами, нельзя никому показывать свое расположение. Даже самому Чуе. Иначе — придется сильно потратиться на то, чтобы потом его не потерять. Присутствие Чуи рядом наверняка станет постоянным предметом торгов с Мори-саном. Это Осаму совсем не устраивает, поэтому теперь, когда кто-то медленно наклоняется, затмевая небо, Осаму сразу узнает этого человека. И начинает вполголоса ругать Чую. Он будет играть по накатанной, не сбиваясь, не отступая. Слова совсем ничего не значат, если теплое тело Чуи, до того смягчившее падение, прямо под ним. Осаму не просит помощи — ни к чему одалживаться ею у тех, кому он больше не симпатичен с тех пор, как стал свидетелем того, каким образом нужно отбирать у более успешных местечки под солнцем. Осаму теперь интересно — поцелуй, что он у Чуи украл, первый для того или нет? Если да, вот же будет смеха! Они вместе посмеются над этим после. Ненависть, так ненависть. Главное, между ними есть что-то. Пусть оно станет сильнее, пока мир без снов и улыбок не стал их последним приютом.