Наедине

      Лёгкие посторонние шорохи проникают под закрытую дверь комнаты и исчезают, прячась в разбросанной по полу одежде. Чёрная футболка, клетчатое фиолетово-сиреневое поло, две пары смятых и отброшенных в спешке джинсов яркими мазками лежат на гладком деревянном полу, дополняемые монохромными пятнами носков и белья. Мебели в их убежище ещё нет, и вечерний свет закатного солнца заливает всё пространство небольшой комнаты, благородным золотом ложась на кожу двух обнажённых фигур.       Канеки близко, очень близко, и Цукияма не может в это поверить, снова и снова проводя ладонями по голому торсу и касаясь губами бледной груди. Канеки, сидящий перед ним, тяжело дышит ему в волосы, зарываясь в них носом, и тихо стонет, когда Цукияма в беспамятстве прихватывает губами его розоватый сосок. Этот звук пьянит сильнее сладкого запаха, разлитого по всей комнате, заставляет сильнее сжать пальцы на мускулистых боках и притянуть к себе, чтобы глубже поцеловать мраморную кожу, оставляя на ней едва заметный красноватый след. Прикосновений Канеки мучительно не хватает: его король боится дотронуться своими прекрасными руками до его кожи, и Цукияме остаётся только плотнее прижимать его к себе, силясь слиться с ним в одно целое.       Они сидят прямо на прохладном полу, и дерево забирает у них лишний жар, но его всё равно слишком много. Цукияма упивается им, как божественным нектаром, припадает к его источнику, покрывая тело перед ним бесчисленными поцелуями, и всё больше хмелеет, но не так, как раньше. Желание смешивается с преданностью и глубоким доверием, вознося к звёздам, – совсем не с голодом, который низвергал в глубокую пучину низменных страстей.       Усилием воли оторвав свою руку от торса Канеки, он тянется к баночке с кремом и зачерпывает немного, наконец-то решаясь посмотреть вверх, в лицо своему королю. У Канеки прикрыты глаза, он немного хмурится и прикусывает покрасневшую губу. Он плавно колышется, раздвинув ноги и стоя на коленях, то приникая к Цукияме, то отодвигаясь, избегая упоительной близости. Несомненно, в таком виде он прекрасен, и Цукияма вновь наклоняется к его груди и несильно прикусывает сосок, одновременно погружая скользкие пальцы внутрь его тела и поглаживая большим пальцем крестец. Чуть более громкий стон вознаграждает его, а сам Канеки, не сдержавшись, проводит руками без перчаток по его телу, чуть царапая ногтями, и выгибает позвоночник, позволяя пальцам проникнуть глубже. От прикосновений грубой чешуйчатой кожи по спине пробегают жаркие мурашки, и прохладная испарина мгновенно нагревается. Цукияма протяжно выдыхает, растягивая Канеки сразу двумя пальцами, чувствует его прикосновения на своих плечах, шее, спине и волосах и сам не остаётся в долгу, сминая его бок в ладони и всё глубже входя в него пальцами, оглаживая внутренние стенки.       Когда Канеки почти не может стоять от ощущений, Цукияма плавно вынимает из него пальцы и подушечками касается себя, распределяя остатки смазки по головке. Канеки, почти пунцовый от возбуждения, перемешанного со смущением, следит, как его пальцы скользят по стволу, и под этим взглядом хочется ласкать себя ещё дольше, но гораздо больше хочется его, Канеки. Цукияма притягивает его к себе, отчего чужой пах касается его живота, и давит на бёдра, заставляя немного опуститься. Он проскальзывает в горячее нутро на удивление легко, а внутри – oh, calmato – так узко, что из горла невольно рвётся почти жалобный стон, а сам Цукияма склоняется ещё ниже, утыкаясь макушкой в живот своего короля.       Канеки гладит его волосы и плавными медленными толчками скользит всё ниже. Цукияма одновременно безумно жаждет этого и противится, поддерживая его за бёдра. Канеки слишком много: им пропахло всё вокруг, его жар пленил разум, а прекрасное тело выгибается и ластится к нему непозволительно послушно – и так мало, что хочется на коленях умолять его отдаться целиком и полностью прямо сейчас, иначе Цукияма умрёт от тоски по нему, которая никуда не делась за те четыре с половиной года. Канеки всё понимает без слов и с едва слышными стонами опускается на него и снова поднимается, а Цукияма, обвив руками, прижимает его тело к себе и почти плачет от счастья.       Прохладные чешуйчатые руки ложатся ему на плечи и чуть надавливают, и Цукияма немного отстраняется и вопросительно смотрит на Канеки. Тот мягко улыбается и давит ещё сильнее, укладывая его на спину, и горячая кожа касается приятной деревянной поверхности пола, немного охлаждаясь. Не прекращая плавных движений бёдрами, Канеки гладит его грудь, проходится когтями по нежной коже, посылая по ней маленькие электрические разряды. Согнув ноги в коленях, Цукияма цепляется за его выступающие тазовые кости и едва сдерживается, чтобы не насадить резче, глубже, до самого конца, вырывая краткий хриплый вскрик у своего короля и гортанный стон у самого себя.       Лёжа на спине и глядя на него снизу вверх, Цукияма видит всё до мельчайших подробностей: на мраморную кожу ложится свет солнца, делая её золотистой, лучи путаются в седых волосах, заставляя их сиять изнутри, словно нимб, а руки, ещё не до конца восстановившиеся, красиво переливаются на свету, влажно поблёскивая чёрными чешуйками с красноватым отливом. Взгляд жадно скользит по желанному телу, впитывая каждое движение мышц под кожей, каждый изгиб, и Канеки, ритмично опускаясь на него, поднимает руки вверх, сладко вытягиваясь и открывая своё тело целиком. Заворожённый, Цукияма гладит его грудь, особенно трепетно обводит соски и скользит по рёбрам, которые становятся видны только в такой позе, прячась за слоем мускулов. Король восседает на нём, словно на троне, и такое положение ему явно нравится: с красных искусанных губ срываются тихие стоны и резкие сиплые выдохи, голова запрокинута, подставляя под взор нежную шею, которую хочется бесконечно покрывать поцелуями. Гладкие мышцы всё сильнее сжимают Цукияму внутри, и он, прикрыв глаза, чтобы не видеть умопомрачительной картины, крепче стискивает ладонями обхватывающие его бёдра и входит ещё глубже, с каждым толчком поднимая Канеки всё выше.       Канеки затыкает себе рот ладонью и склоняется над Цукиямой, упершись второй рукой в пол. Ему тоже слишком много, и он пытается сдержаться, чтобы не привлечь внимание, на что Цукияма уже практически забил.       — Цукияма-сан… — с закрытыми глазами сипит Канеки, и Цукияма, обняв его тело рукой, плотно прижимает к себе, делая последний толчок. Напряжение, несколько лет копившееся в его теле, выходит наружу, а над ним крупно дрожит мокрый от пота Канеки, который, кажется, совсем посадил свой прекрасный голос.       — Что-то не так, мой король? — игриво шепчет Цукияма, растекаясь под ним на полу.       Канеки смеётся почти счастливо, утыкаясь лбом ему в плечо, и это для Цукиямы лучшая награда.