Ты — мой потерянный мир

***

Я знаю, что такое боль.

Она пожирает тебя изнутри. Ты не можешь её выплакать,

не можешь её перепить, не можешь её переспать.

***

Шум дождя за окном отрезвляет. Тысячи мелких капель бьются о стекло, и я послушно перевожу взгляд в сторону. В руках стакан с обжигающим глотку алкоголем, но руки отчего-то леденеют. Где-то на периферии сознания слышу, как на улице проносятся машины, собирая проступающие слезы дождя на лобовое. Допиваю остатки, почти бросая стакан на стол, выпуская из дрожащих пальцев. В такие минуты меня пробирают воспоминания. Их сотни: хорошие, плохие или непохожие на другие — ворохом они окутывают меня всего. Все годы моей жизни, какими бы они ни были, уже не трогают душу так сильно. Задевает лишь одно. В такие минуты я вспоминаю его. Когда мы впервые поцеловались — был такой же дождь. Мы прятались под карнизом какого-то дома, так и не сумев попасть внутрь, и уже не замечали шума дождя. Он жался ко мне неуверенно, неловко. Пробирался дрожащими пальцами под край моей футболки. Его губы — мягкие, припухшие от моих укусов, и касаться их раз за разом — подобно пытке. Он цеплялся за мою спину, будто в отчаянии. Его мягкие, в тот момент влажные от воды, волосы щекотали мое лицо, и пару раз я лишь спокойно улыбался, отстраняясь и поправляя выбившиеся непокорные пряди. В наш первый раз он цеплялся за мои плечи, пальцами впивался в кожу и скулил надрывно — совсем не готов к этому был, хоть и кичился напускной уверенностью. А потом, откидывая голову на подушки в сладкой истоме, он выкрикивал мое имя, обвиваясь вокруг моего тела и довольствуясь близостью. Пальцами нервно, почти неаккуратно, пробегался по моей спине и сжимался вокруг меня, кончая мелко и обнимая меня за шею. Простынь холодила разгоряченные тела. А он вновь прижимался в попытках найти тепло и согреться. Мы сливались в ленивых поцелуях, разморенные друг другом и интимностью. И он переплетал наши ладони, пальцы мои не отпуская, сжимая крепче и увереннее. Все это казалось правильным. Я помню наши первые ссоры. Эти невыносимые для нас обоих скандалы. Он не кричал, не истерил, потому что это совсем не в его духе. Лишь прикладывался спиной к стене, обессилив, и сползал вниз. Прижимал дрожащие руки к груди. Его тонкие губы бледнели, а на дне карих глаз поволокой шло разочарование. А я лишь дверью хлопал, уходя в очередной загул. Слыша в спину сбитым шепотом его тихое «Юнги, не уходи…» Ох, если бы я только знал…

***

Я вновь прошел в нашу квартиру после недельного загула. Он звонил лишь единожды — через полчаса после того, как я хлопнул дверью. Видимо, принял всю тщетность данной ситуации? С первого раза? Удивительно. В коридоре пусто, почти тишина. Темно, не горел даже привычно всегда включенный на кухне свет. Лишь в глубине квартиры — в гостиной — слышны были приглушенные звуки разговоров. Работал телевизор. Обычно мы смотрели его вдвоем, прислонившись друг к другу, обмениваясь тихими смешками и фразами о чем-то недалеком. Когда-то давно это было именно так. — Хосок? Я говорил негромко, держась на нетвердых ногах, шаркающей походкой двигаясь вглубь помещения в поисках своего благоверного. Когда-то любимого. Хосок свернулся на диване, подобрав под себя ноги. Укутавшись в плед и откинув голову на подушки, он, кажется, заснул. Сколько он находился в такой позе — я не мог сказать, только, когда он чуть дернул головой, на его лице блеснуло пятно от складок подушки. Достаточно долго. Я любовался им. Редкие минуты, когда это происходило. Редкие минуты, когда во мне просыпалась та щемящая, болезненная нежность, что стягивала все внутри неистово так, отчаянно. Тянула по внутренностям и выворачивала. От самого себя — ублюдка — выворачивала. Я извинялся перед ним, касаясь его впалой щеки пересохшими, целованными сегодня другим парнем, губами. Собирая соль на подрагивающих веках. Он плакал. А я лишь чувствовал себя еще паршивее, чем могло бы быть. Слышал тихий вздох и замирал, чуть отстраняясь — будить его сейчас в планы не входило. Он устал — я понимал, признавал, что виноват в этом. Во многом еще перед ним виноват. Вновь бросил взгляд на его спокойное, расслабленное, а не искаженное гримасами боли и разочарования лицо. Он красивый. Я всегда это признавал. С длинной, тонкой шеей, по которой я постоянно оставлял россыпи засосов, что цвели зеленым и фиолетовым. С аккуратными тонкими пальцами, которых я любил касаться губами, успокаивая кожу на содранных фалангах. С темными карими глазами, что он часто в неуверенности прикрывал или опускал вниз, пока я не просил посмотреть на меня. Тогда он покорно поднимал взгляд — доверчивый — на меня, выполняя беспрекословно. Не мог не улыбнуться этому. Ведь он — такой открытый, доверчивый, добродушный даже немного — мне принадлежит. Как вещь своему хозяину, так и он мне, только плата здесь не деньгами за товар, а немного проще. Мне нравилось баловать его, радовать, позволяя провести спокойные минуты в нашей постели, держа меня за руку, иногда гладить по щеке или просто смотреть на него — спокойно, расслабленно. Хотя он, кажется, на это уже и не надеялся — свыкся. — Хосок, — снова тихо позвал, присаживаясь рядом с диваном. Во сне он сморщил нос, губами чмокнул — смешно почему-то так — и отвернул голову чуть вбок, перекидывая взъерошенную челку. Убрал прядку в сторону, рукой по виску провел, пальцами пробегаясь мучительно медленно. Вновь провел по щеке, губу прикусил — дурь в крови выветривалась отчего-то слишком быстро. А прикосновения другого парня больше не пекли кожу так, как было минутами ранее. Если бы он только знал… — Юнги? Глаза приоткрыл и глянул растерянно. Непонимающе так брови свел, натягивая плед выше — к груди прижимая тонкими, еще слабыми после сна пальцами. Волосы растрепались окончательно, спадая хаотично на лицо. Лишь коснулся его губ в легком поцелуе — он уже не сопротивлялся. Прильнул все так же покорно, следом потянулся, когда я хотел отстраниться. И так неловко прихватил мою футболку горячими ладонями, назад притягивая. Вплел пальцы ему в волосы на затылке, к себе притягивая. Из пледа выпутался — вновь покорность. К моей шее руки протянул, прихватывая, встать заставляя. — Раздевайся, — прошептал хрипло, отстранившись от него чуть резко, глядя на распахнутые до сих пор губы. Хосок хватанул губами воздух, сглатывая слюну — я видел, как дернулся острый кадык на горле. Норовя вспороть остротой тонкую кожу. Поднялся на ноги — он подорвался следом, домашнюю одежду стягивая и не стесняясь больше наготы, как было годами ранее. Лишь быстрее прильнул ко мне, прячась от гуляющего по квартире холода. Его кожа горячая, сквозь ткань моей одежды отдавала жаром, и я прижал его к себе сильнее, пробегаясь руками по тонкой талии, по спине поднимаясь вверх и спадая вновь вниз, на упругие ягодицы. Опустился на диван, Хосок устроился подле моих ног. На коленях — так привычно. Унизительно. Стыдно. Желанно. Погладил бедра, насмелившись, скребя ногтями по брюкам. — Разденься, — выдохнул он уверенно, требовательно даже, на что я спокойно улыбнулся. — Помоги мне? — откинулся на спинку дивана, бедра пару раз в намеке вскинул, бросая на него довольный взгляд. Хосок понимающий — хоть и кажется иногда глупцом. К пряжке ремня потянулся, цепляя ее пальцами, расстегивая умело, отточено, одним слитным движением. Ремень лишь звякнул единожды. К пуговице и молнией вжикнуть — единственное, что осталось. И он не медлил, стягивая с меня брюки. — Стой… — попросил я медленно, нараспев почти, вновь путая ладонь в его волосах, подтягивая выше, чтобы коснуться губ в поцелуе. Протолкнуть язык глубже, не встречая преград, коснуться его языка, услышав тихий, почти девичий вздох, и прокусить отчаянно губу — как своеобразный ритуал. А я пальцами по засосам провел — синяками наливаются, и он взгляд на меня вскинул, лицо искажая. От такой ласки — грубой, своенравной — становится, наверное, больно. Знаю, наверняка больно. Но отпустить его шею, тонкую такую, с извилинами синеющих вен и собственных меток, не могу. Да и не мог никогда. Не отпускал. Следы давно уже превратились в синяки. По всему телу. Их много. Он на моих коленях, ерзал, жаром отдавал и в губы дышал. Сдавленно так, постыдно, руками по плечам моим и подцепить пытался одежду. Она, и правда, лишняя сейчас. Разделся сам, с него не сводя взгляда, и под его руками на моем теле плавясь чуть. Он доверчивый, лопатками ударился, на диван падая, но даже зубами не скрипнул, уголком губ чуть дернув нервно. Навис над ним и по груди погладил — он на ласку отдавался тихими стонами. Простынь в руках комкал и тихонько так, жалобно: «Юнги» между строк выстанывал. Беспорядочно дышал, руками плечи мои гладил, едва царапая минутками ранее и вновь — на спину — спадая. Запястья тонкие поцеловал, руки его заламывая над головой. Он не ожидал, но и звука против не произнес и на меня взгляд бросил. Задышал загнанно, когда губами к его шее прикоснулся, кожу всасывая и зубами, вгрызаясь. Простонал. Молодец какой, простонал, когда я бедрами в его бедра врезался, сильно так, отточенным движением. Расцепил руки на запястьях, чтобы скользнуть на шею. Пальцами сжал, а он смотрел на меня, не сопротивлялся даже. Доверял? Доверял. А я сильнее сжимал, из глотки остатки воздуха хрипами вырывая. Вместе с его нутром — с напускной нежностью и горечью на кончике языка — все с хрипами выходило. Но он даже не сопротивлялся. Даже не подумывал, рук моих не пытался сорвать, лишь глаза прикрыл, отчаянно так. Ожидая, пока я пальцы расцеплю — всегда ведь расцеплял, позволяя воздуха глотнуть. А он кашлял, воздух ртом хватал, пока ладони мои на грудь спали, успокаивая. Шея красная, следы от моих пальцев на утро посинеют, а я лишь губами по ним мазнул, лаской отдавая и извиняясь. А извинялся ли? Он ведь знал на что шел, со мной связываясь. Он нежный, ласковый. Любил, когда я с ним нежничаю — губами, руками — неважно. Когда в макушку дышал, когда целовал беспорядочно или руками по его телу, будто заново изучая, скользил. А меня надолго никогда не хватало, срывался постоянно, а потом вину чувствовал. Недолго, правда, но чувствовал. Урод чувственный. Бедра его посильнее перехватил, сжимая и толкаясь. Насухую, больно, с солью в уголках его глаз. Но он готовый уже — каждый раз терпел, и теперь тоже. Выгнулся навстречу, сильнее, в спине до хруста. Чтобы за плечи меня схватить и к себе, на грудь. Прижался, дрожа мелко и быстро. Сжался весь и губами к моим потянулся. Я лишь отстранился быстро, почувствовав губы на своей скуле. По линии челюсти губами поднялся, к щеке прижался носом и задышал мелко-мелко. — Убери руки, — плечом повел раздраженно. А он лишь губы поджал, отстранившись от меня. Голову набок повернул, стену пиля взглядом. И охнул громко, когда я толкнулся снова. Даже так — в приглушенном свете работающего телевизора — я видел, как его щеки пылали, покрываясь красными пятнами. А он и сжаться пытался, и бедрами навстречу подмахнуть. Желание всегда убивало в нем любые намеки на обиду или стыд. Ноги развел пошире, уже не сопротивляясь. Подался навстречу и задницу приподнял, хныча: — Быстрее, пожалуйста, — а голос севший, возбужденный, даже взгляд на меня поднял, не боясь уже. — Юнги... Просьба такая нелепая. Жалкая. Но не выполнить ее — слишком глупо для меня. Дрогнул, всхлипнул, назад подался. И руки вновь ко мне протянул — к лицу пальцами и по щеке погладил. Поцелуя выпрашивал. А я позволил. Поцеловал коротко в его влажные от слюны губы и замер совсем близко к его рту — языком коснуться губ можно — движений не прекращая. Темп меньше, дразнился, игрался. А он руками цеплялся и быстрее просил, почти сам следом насаживаясь. А потом тормоза сорвало напрочь. Трахал его грубо, по-животному. И он кричал, со стонами мешая вопли. Хотя, стоит признать, не брыкался, не вырывался, к подушке затылком прижимался и в руках мои предплечья сжимал, оцарапывая. Его тело принимало меня легко, без преград — слишком много времени проводили в постели. — Давай же, — губами мочку прикусил, для остроты ощущений. — Кончай. И он кончил. Всегда кончал, когда я на ухо и шепотом. Бурно, на живот себе выплескивая горячие капли. Губу нижнюю закусил, обнажая зубы, глаза прикрыл. А я толкнулся вновь, не в силах удержаться и дать ему передохнуть. За ним следом кончил, замирая в нем. Хосок лишь лицо сморщил — не любил такого. Но пререкаться сейчас было бы глупостью. Дышали лишь хрипло, глаза прикрыв. Скатился с него, по бедрам, что до сих пор расставлены широко, погладил, пальцами к ягодицам скользнул. Влажно. Он в душ поднялся. А я наблюдал, как по бедрам у него течет. Я следом за ним пойти хотел, но понял — глупо это. Да и ни к чему уже. Давно уже душ вместе не принимали. Какая-то эйфория от этого прошла. Если и закрывались вдвоем в одной кабинке, то неловко совсем было. Отворачивались друг от друга, и соприкасались лишь изредка, когда руками к гелю тянулись. И то, если повезет.

***

Очередной скандал. Он смотрел уже устало, глаза притупляя и в пол их опуская. А у меня очередная гулянка и хлопнувшая дверь за спиной. Без шепота напоследок. Просто. За ненадобностью уже. Пора бы прекратить это все. Давно уже пора было. Потому что переболели друг другом, и его вины в этом не было. Я бы и сам такого, как я, не выдержал. А он терпел. Почему? Я не знал.

***

А потом в квартире совсем тихо и пусто. Сквозняк по комнатам от распахнутых напрочь окон. В руках обжигающий глотку виски и воспоминания о нем. Сколько времени уже прошло — не знаю: не считал и не засекал по числам на настенном календаре. Но память не отпускала до сих пор. Я так хотел заснуть в его руках этой ночью. Отыскать его ладонь и ближе к своей груди. К сердцу. Где ему самое место. Но его нет. Пелена из слез застилала глаза, и капли чего-то мокрого неожиданно на моем лице. Он обнимает другого. Кого угодно, только не меня. И где-то подсознание шепчет отчаянно: — Юнги?

***

Ты даже собой остаёшься с трудом.

01.10.2023