Мой маленький Лорд снова заболел

Мой маленький Лорд снова заболел. Господин часто болеет, но обычно не так серьёзно, как в этот раз. С простудой я могу и сам справиться, дав Милорду пару пилюль и напоив горячим крепким чаем с мёдом или вареньем собственного приготовления, но, безусловно, для лечения тяжёлой лихорадки этого не будет достаточно. Честное слово, я боюсь за него, когда он заболевает. Юный и слабый организм моего Господина не способен самостоятельно справляться с болезнями, любая простуда и хворь могут привести к тяжёлым последствиям. Люди настолько слабы, что могут умереть и от невидимой глазу ранки – посредством заражения через неё. Человеческие существа одарены таким разумом и способностями к чувствованию, которых нет ни у одного живого создания на свете ни в одном из измерений (но которые за целые тысячелетия дар этот так и не оценили, погрязая во власти своих низших инстинктов, к моей радости и полной утробе), при этом предусмотрительный и хитрый Всевышний обделил их хотя бы малейшим физическим превосходством над другими. Для чего? Для предотвращения взаимоистребляющего хаоса, полагаю. По моим историческим наблюдениям, однако, служить причиной глобальных разрушительных сдвигов в структурах этого мира у людей неплохо получается и без дара физической силы. Каждый человек, очевидно, считает, что именно на нём сошёлся клином белый свет. Люди возомнили себе, что непобедимы и всемогущи, якобы властны над своими страстями и другими людьми, правомочны решать чужие судьбы и тотальные проблемы мироздания. Не всегда отдавая себе отчёт, каждый из них хоть раз воображал себе, что пришёл в этот мир, чтобы что-то вокруг изменить – начиная от пустяковых жизненных целей, заканчивая идеями планетарного порабощения или способствованием универсализации такого же планетарного всеобщего добра, как бы смешно ни было и то, и другое – отсюда и берутся такие как Наполеоны и Иисусы и все их последователи. Но разве можно переписать правила жизни, когда ты беззащитен абсолютно перед всем, даже перед микроскопическими бактериями и вирусами? Глупо так думать. Как же тяжело выхаживать Милорда… Всё самое страшное вырывается из него, все его уязвимости становятся прозрачными, душа выворачивается наизнанку, давно перезревшая отрава внезапно и резко выплёскивается наружу, как ярко-красная артериальная кровь фонтаном из глубокой раны. Будь он здоров, то никогда не раскрыл бы ни одну из своих тайн, мучающих его несчастную душонку. Но температура и бред, сопровождающийся лёгкими галлюцинациями и дурными снами, могут изменить многое. В таком состоянии не в его власти противостоять совершенно безумным внутренним порывам. Сознание болеющего человека притупляется, а чувства обостряются, усиливаются, он становится более ранимым и жалким, даже если в трезвости обладает сильнейшим духом, каким обладает и мой Господин. Люди – никто и ничто перед болезнью. А мой повзрослевший душой Господин перед ней – маленький, замученный ребёнок, требующий кропотливого, бережного ухода. Сиэль во мне нуждается ещё и потому, что ему нужно, чтобы кто-то просто присутствовал рядом, слушал и понимал и, может, даже постоял рядом, пока он уснёт. Этой замурованной в беспомощном теле страдающей душе необычайно одиноко. Одиночество может убить его, поэтому я… – Себа…стьян… – Господин позвал меня и, не открывая глаз, с трудом повернулся на кровати, – Ты здесь? – Да, Господин. Как вы себя чувствуете? – я встал с маленькой стоящей у изголовья кровати табуретки, с которой наблюдал за болеющим Милордом уже несколько часов, снял перчатку с левой руки и потрогал его лоб. Какой горячий… Господин, конечно, не помнит, что за минут десять до своего пробуждения он в припадочном бреду метался по постели, вскакивал с неё и звал меня, а я ловил его и укладывал обратно, успокаивая своими бессмысленными речами. Неважно, что я говорил – хоть «Жили–были старик со старухой…» – что угодно, мой голос действовал на него как успокоительное и снотворное. – Ужасно… Сколько я спал? И сколько сейчас времени? – он открыл воспалённые красноватые глаза и посмотрел в потолок. Лицо и волосы ребёнка были мокрыми от пота. – Вы спали около трёх часов. Сейчас пять вечера. Господин, температура не спадает, Вам нужно выпить лекарство, но Вы ничего не едите второй день, а на голодный желудок… Вы сами знаете… – Я не хочу есть. Меня снова вырвет, – при мысли о еде он недовольно поморщился. – Но, Милорд… – я достал из нагрудного кармана фрака белый чистый платок и вытер пот с его лба, искажённого собравшимися маленькими морщинками от нахмуренных бровей. Господин прикрыл рот бледной ладошкой, кашлянул и взглотнул. – Господин, ночью Вы уж точно не сможете поесть. Вечером температура с каждым часом поднимается, Вам может стать хуже. И голод только усилит страдания. Милорд, кряхтя, снова повернулся на другой бок, отвернувшись от меня. – Пожалуйста, Господин… – Нет. – Вы в курсе, что у Вас может начаться обезвоживание? Мой Лорд, Вы не маленький, – в самом деле, мне казалось, что я разговариваю именно с маленьким, очень глупым и упрямым ребёнком, – Вы же ведь должны понимать, что со здоровьем, особенно таким, как Ваше, шутки плохи. Вы и так очень слабы. Я не хочу Вас потерять, Господин. И я, как дворецкий семьи Фантомхайв, должен… – Делай что хочешь, – он перебил меня, – Но если у меня ещё и живот заболит, то это будет исключительно твоей виной, так ведь? Он уткнулся лицом в подушку. Значит, он всё-таки голоден. Я очень обрадовался тому, что так легко смог его уговорить поесть. Вчера после утреннего приступа тошноты он в течение дня ругался и даже выгонял меня из спальни за такие разговоры. Я посмотрел на бездвижный больной комок под одеялом и вышел из спальни. Не медля ни секунды, я приготовил жиденький куриный бульон, собрал чистое выглаженное постельное бельё и новую ночнушку-рубашку для Господина. Когда я вошёл в спальню, Милорд лежал в том же положении и сопел заложенным носом. Поднос с супом и стакан с водой я поставил на комод, а чистое бельё положил на табуретку. – Мой Лорд, мне придётся Вас потревожить – нужно поменять постельное бельё и переодеть Вас. – Издеваешься… бельё сейчас менять… – он говорил вполголоса и останавливался, чтобы вдохнуть воздух заложенным носом, – Мне слишком холодно. – Вот именно. Вас знобит, а бельё сырое и вспревшее. Хоть и Милорд не дал мне согласия, я подошёл к кровати и, не выпутывая Господина из одеяла, поднял его, взяв на руки, и посадил на кресло. Он весь скрючился и сжался, бессильно опустил голову на поджатые к подбородку колени. Одеяло спало, и спина оголилась, но у Господина не было никаких сил поправить его. Он только бессмысленно смотрел в пол. Я быстро сменил простынь и сырые наволочки, взбил подушки, поднял Господина с кресла и усадил на кровать. Я расстегнул пуговицы его длинной рубашки, прилипшей к телу, снял её и надел чистую. Ему было тяжело даже просто поднять руку, поэтому мне пришлось абсолютно каждое движение выполнять за него, из-за чего смена одежды затянулась. Чувство, будто я играю с куклой. Что за ужасно податливое тело? Закончив, я встал с колена, а Господин с мучительным вздохом боком рухнул на кровать. Я торопливо сменил пододеяльник и накрыл Милорда, он медленно зашевелился, попытался укутаться в одеяло, с чем я ему помог. Он с трудом переместился к изголовью кровати, прислонившись спиной к подушкам. – Давай уже есть, – еле-еле выдавил он. – Да, Вы всё-таки голодны… Зачем обманывали? Я взял ложку и тарелку с жидким и уже подстывшим супом и присел на край постели. Затем я зачерпнул столовым прибором немного супа и поднёс ложку к его рту. Ребёнок дёрнул головой и недоумевающее посмотрел на меня, лицо его перекосилось злобой. – Ты собрался кормить меня с ложечки? Дурак. Я и без тебя справлюсь. – Никак нет, Господин, я не дурак. А вы считаете, что сможете сами поесть? Вы хоть кулак пробовали сжать? Я не видел этого, но мне почему-то показалось, что он действительно под одеялом попробовал сжать кулак, и, видимо, успехом это не завершилось, потому что Господин мрачно посмотрел сначала на меня, потом на ложку, которую я так и продолжал держать, и покорно приоткрыл рот. Я отправил первую ложку в рот Милорда, он податливо проглотил отвар. Я зачерпнул бульон второй раз, и процесс повторился, но как только жидкость покинула его рот, отправившись дальше, Господин тут же выдохнул и сморщился. – Горячо… – шмыгнул он. – Разве?.. Перед тем, как поднести следующую порцию ко рту Милорда, я подул на содержимое и приставил кончик ложки к его губам. Господин печально сдвинул брови и с характерным звуком всасывания жидкости выпил из ложки бульон. Подождав, пока измученный ребёнок прожёвывал попавшиеся мягкие волокна куриного мяса, я зачерпнул другую ложку и, снова подув, отправил её в его рот. Так всё повторилось несколько раз, пока тарелка не стала опустошённой наполовину. Я решил, что бульон уже вполне остыл, и предложил Господину выпить оставшееся прямо из тарелки. В знак согласия он проворчал «угу». Я поднёс плошку к его лицу, а Господин, чуть стукнувшись зубами об тарелку, обхватил её край губами. Он сжал запястье моей руки, которой я держал миску, и сделал несколько маленьких глотков, по мере которых я поднимал тарелку выше. Потом я оттянул тарелку и полотенцем вытер мокрую дорожку от уголка его рта до подбородка, образовавшуюся скатившейся капелькой бульона. Милорд тяжело вздохнул и рукой остановил тарелку, которую я попытался снова поднести к его губам. – Я больше не хочу… – Тут осталось совсем чуть–чуть. – Я больше не хочу. Я протолкнул Господину в рот жаропонижающую таблетку и протянул ему стакан с водой. Он обхватил сосуд своими маленькими немощными ручонками, а я снова придержал. Маленький Лорд сделал пару небольших глотков и промычал в стакан в знак того, что больше пить не будет. Я встал с кровати, поставил плошку и стакан на поднос. – Вам что-нибудь нужно, Господин? – Нет, можешь идти. – Идти? То есть, совсем уйти? – Да. – Как прикажете, Милорд. Я сложил полотенце, положил его на комод и вышел из комнаты, забрав с собой поднос с грязной посудой. Я был уверен, что не пройдёт и пятнадцати минут, как Милорд позовёт меня обратно, поэтому я оставил посуду на кухне и направился обратно к спальне. В коридоре я встретил Финни, лицо его было взволнованным. Естественно, эти жалкие разрушители поместья тоже переживали за болеющего графа, которого они не видели уже несколько дней, да и я сам всё это время не попадался им на глаза. Никто их не ругает – «добрый» дяденька Себастьян ни на что не обращает внимания, он даже ничего не сказал по поводу того, что на кухне на полу валяются неубранные осколки разбитого чайного сервиза – вот счастье–то! Не волнуйся, Мейлин, я это просто так не оставлю. Тебе повезло, что у меня сегодня есть заботы поважнее, чем разбитые чашки. Наверняка ночью слуги слышали и болезненные крики Милорда, вызванные приснившимися маленькому Господину кошмарами, что, конечно, не могло не напугать их. Финни подбежал ко мне и посмотрел на меня своими полными страха глазами и спросил о состоянии Господина, но я не взглянул в его сторону, молча прошёл мимо и поднялся на второй этаж. Я не считаю нужным отвечать на глупые вопросы. Если он всю неделю не выходит из спальни, то можно и самому догадаться, что улучшений нет. Я остановился у дверей. Мне был слышен каждый шорох в комнате, каждый вздох Господина и его причитательное ворчание. И почему-то у меня возникло подозрение, что Милорд не в кровати… Я постучался. – Кто там? – испуганно спросил Господин. Ну, это уже крайность. Когда я приоткрыл дверь и переступил порог комнаты, я обнаружил Господина в чрезвычайном недоумении – он сидел прямо на полу у кровати, спрятав голову в одеяле, а его босые поджатые ноги были голыми. – Г–гос…подин… Зачем же Вы… на… – я подбежал к Милорду, чтобы уложить его в постель. Он стал сопротивляться. – Не трогайте меня! – Господин! – Проваливайте! – Господин, посмотрите на меня, – я хотел стянуть с Милорда одеяло и попытаться привести его в чувство, но при каждом моем движении он брыкался всё сильнее. – Вам не нужно ничего бояться, я просто не хочу, чтобы Вы не сидели на холодном полу, – я присел на колени рядом с Господином и аккуратно обхватил его руками для того, чтобы поднять. Он с криком ужаса вырвался из моих некрепких объятий, упал на спину, окончательно запутавшись в большом и тяжёлом одеяле, и стал лягаться ногами. – Да что же это такое… Какой же Вы упрямый! – я схватил его подмышки и резко поднял с пола, выпутав из одеяла, с которым он никак не мог расстаться, цепляясь за него пальцами. Он настолько сильно и упрямо дёргался, что я не смог его нормально удержать. Господин практически висел на мне, обнимая меня руками за шею, а его ноги болтались без опоры, стукаясь о мои колени. Он пытался найти эту опору и переплетал свои ноги вокруг моих. Я мог бы применить грубую физическую силу, чтобы переменить положение, но каждое моё движение могло вызвать новую волну истерии, беспричинного страха и нервный припадок. Вися на мне, Милорд немного успокоился, но он продолжал трястись и дёргаться, отчаянно прося отпустить его. Он задыхался и кашлял. Я крепко держал Господина и прислушивался к его бешеному и прерывистому дыханию. Он начал скрежетать зубами – то ли от собственного бессилия, то ли от злости, то ли от холода. Скорее, от всего сразу. Мне пришлось молить всех богов сразу только обо дном: «Только бы его не вырвало. Иначе всё было бессмысленно.» Продолжая придерживать висящего на мне маленького Лорда, я медленно сделал два маленьких шага к постели и сел на неё, боком посадив моего Господина к себе на колени. – Оставьте меня все… одного… – голос Милорда был изнеможённым, будто он только что пробежал три километра кроссом без остановки. К кому он только обращается? Господин обмяк в моих руках настолько, что его голова тот час бы безжизненно упала, если бы не была придерживаемой мною. Я повернул лицо Милорда к себе и взглянул в его помутнённые рассудком глаза. Господин не видел меня. Он смотрел куда-то сквозь, его здесь не было, он жил в какой-то фантазии своего мозга, которая настолько окутала сознание, что он не понимал происходящего. – Милорд… Вы меня слышите? Он закрыл глаза и поджал пальцы худых ног. Постепенно дыхание Господина стало равномерным, но было видно, что он сильно напрягся. На чём он был сосредоточен? Мне никогда не узнать этого. Я придерживал голову Господина и следил за каждой дрожащей скулой его лица, за прыгающими серыми веками и слипшимися ресницами. Потихоньку прекратились и эти движения – через несколько минут Милорд задремал. Я осторожно приподнял его с колен и переложил на кровать, накрыв одеялом. Господин охнул и повертел головой на подушке. Скоро он окончательно впал в мир грёз и забвения… А к полуночи, как я и ожидал, маленькому Господину стало значительно хуже. Ко всем прежним мучениям Милорда прибавились поднявшаяся температура и сильный надрывной кашель. Господин всё время дышал ртом, а, как известно, идущий через рот воздух совсем не увлажняется, отчего воспалённая слизистая оболочка горла раздражается ещё больше, утяжеляя приступы. Ребёнку буквально разрывало грудную клетку. Господин проснулся, подскочил на постели и схватился обеими руками за своё горло, начав ртом ловить и заглатывать воздух. Недолгий сон и резкая боль в горле, к несчастью, практически не отрезвили его. Я воспользовался сидячим положением Господина и с ложки напоил его прописанной доктором микстурой, от мерзкого вкуса которой ему свело щёки. Милорд стал давиться и кашлять себе в ладони, а потом брезгливо фыркнул и повалился обратно на подушки. Пока Господин безразлично смотрел по сторонам и надрывал глотку, я принёс таз с тёплой водой и чистое полотенце. В комнате было слишком темно, поэтому я зажёг свечи канделябра. Я подошёл к кровати, стащил с маленького скулящего Лорда одеяло и раздел его. Казалось, отсутствие одеяла и одежды были для него ещё мучительнее – Господин лежал неподвижно, но, чувствуя себя некомфортно, пытался позвать мать или отца и даже нашёптывал моё имя, рукой комкая белую простынь. Я снял перчатки, смочил в тазу полотенце, взял Господина за руку и прошёлся смоченной ворсистой мягкой тканью по всей длине его руки и то же самое проделал с другой рукой. Милорд следил за каждым моим движением, поворотом, приподнимал голову, когда я нагибался, чтобы снова намочить полотенце, отвечал мне вздохом, когда я скользил тканью по его горячей коже, оставляя мокрые следы на груди и ногах. Но Господин не понимал, зачем я это делаю. Его взгляд был совершенно безучастным. Узнаёт ли он меня вообще? Без того бледное лицо его приняло трупный зеленоватый оттенок, губы посинели и высохли от постоянного облизывания и прикусывания. Кадык, выступавший более чем обычно, как и другие жилки, косточки и вены на шее, вздымался при каждом приступе кашля и рефлекторной попытке проглотить поднимавшуюся мокроту. Кисти рук, продолжавшие мять простынь, беспрестанно дрожали, хрупкие голые плечи часто вздрагивали, грудь неравномерно высоко поднималась и опускалась, и каждое её движение сопровождалось хриплым стоном. Спазмы кашля душили его. Когда я закончил процедуру и нагнулся к тазику, чтобы отнести его, Господин резко поднялся на кровати и захрипел, что меня напугало. – С–с… Нет… Себа… – Я здесь, мой Лорд. Всё хорошо, я рядом. Я не стал относить таз, чтобы лишний раз не мучить Господина своим отсутствием, и бросил полотенце в воду. Милорд угомонился и опустил голову обратно на подушки и насуплено посмотрел на меня. – Себастьян… подойди… ко мне, – он старался говорить громче, но это причиняло ему боль, и он мучительно кусал губы. Я подошёл к постели. – Ближе… мне трудно говорить. Я вплотную придвинулся к кровати и, насколько это было возможно, нагнулся над Господином. Милорд немощно поднял правую руку, зацепился трясущимися пальцами за ворот фрака и попытался меня потянуть вниз, на себя. Другой рукой Господин обхватил мою шею и, делая большие усилия, изо всех сил надавил на неё. Я, поддаваясь ему, коленом опёрся на край кровати и, поняв, что хотел Милорд, низко опустился над его лицом и подставил своё ухо к его рту. – Себастьян, ляг со мной, – прерывисто прошептал маленький Лорд в подставленное ухо, и, истощив все свои силы, резко отцепился от меня и с глухим стоном бессильно опустил худощавые руки, – Пожалуйста. – Но… – Ложись, Себастьян! Просто ляг! Я взглянул на Господина, который безэмоционально смотрел вперёд себя. Затем я встряхнул и расправил его ночную рубашку и надел на Господина, снова совершив каждое необходимое для этого движение за него. Я укрыл Милорда, потушил свечи, и, разувшись, лёг на кровать. Я поправил одеяло, край которого оказался подо мной, а Господин медленно, мыча от боли, которая ломила всё его маленькое тело, повернулся набок, лицом ко мне. – Холодно. Ты тоже укройся, – он старательно начал сдвигать одеяло на меня, я остановил его и укрылся сам, натянув одеяло почти до груди, хотя мне не было холодно. Господин под одеялом взял меня за руку и потянул её на себя. Поняв и эту просьбу, я обнял Милорда и придвинул его к себе, а он носом уткнулся мне куда-то в шею, спрятав своё лицо, и застыл в этом положении. Воцарившуюся на несколько минут тишину нарушил его тихий голос и шмыганье. – От тебя так приятно пахнет… Поцелуй меня, Себастьян, – сказал мой маленький Господин. Он не в себе… Маленький Лорд отодвинулся и проникновенно и серьёзно посмотрел на меня своими грустными синими глазами, а я не мог спрятать своего удивления и найти слов, – Мама и папа всегда целовали меня на ночь, – Милорд продолжал на меня смотреть, и мне казалось, что он заплачет, если я вдруг откажу. Я чуть приподнялся и медленно нагнулся к его голове, сдвинул прядь взмокших тёмных волос и неуклюже коснулся губами его лба, пылающего от жара. Как же это… странно и смешно? Со мной такое... впервые. Я никогда не целовал... вот так. Никого и никогда не обнимал... вот так. До чего ты докатился из-за этого глупого ребёнка, чёртов демон? Господин всхлипнул и поджал губу. Он оттолкнул мою голову от себя и закрыл свои глаза запястьями рук. Мой маленький Лорд заплакал. Громко и обиженно. Я не понимаю, почему. Несмотря на слабое сопротивление, я осторожно продолжал целовать его в лоб и щёки, мои губы были солёными от слёз, градом катившихся из его больших глаз. Я обнял его крепче, а он зарыдал ещё громче. С такой пронзительной детской болью... Маленький, чем я могу облегчить твои страдания? Что я ещё могу сделать для тебя? Только скажи… Да. Одиночество может убить его, и поэтому я всегда буду с ним. Всегда.