Шрамы

Люди вечно всё усложняют. Ищут скрытый смысл там, где его нет, цепляются за слова и интонации, либо вовсе не думают о том, что говорят. Слова вырываются так легко и свободно. Люди ранят себя. Люди ранят других. Осознанно или нет, намеренно или совершенно случайно — какая разница, если ничего уже не исправить. Они травят друг друга словами, перед этим прокравшись в самые сокровенные глубины другого человека. Дожидаются, пока тот откроется, и кажется, что ничего плохого нет. Но стоит вспыхнуть незначительной искре, и слова опаляют жарким пламенем. Люди не могут не причинять друг другу боль. Аято давно уже знает, что Судьба — та ещё садистка. Неприкрытая насмешка с её стороны: связывать жизни людей, которым ужиться вместе — та ещё задачка. «Родственные души» — так это называется. Чертовка кривит губы в ухмылке и добавляет ещё один пункт в договор. Каждое острое слово — рубец. Пожалуй, Аято мог бы понять, появляйся шрам на теле обидчика. Но нет, и тут сплошное разочарование. Судьба насмехается, и на спине выжигается шрам-напоминание. Помни, что твой человек тебе наговорил. Помни и живи с этим. Кену в этом плане везёт. У него словно не кожа, а толстый панцирь. Рубцов совсем немного, хоть Аято иногда изливает на него столько грязи, что самому становится мерзко. Но по самому больному он бьёт редко. Можно дотронуться пальцами и сосчитать. Аято старается не делать этого. У Кена, кажется, едва ли не безграничный запас терпения и поразительная выдержка. С его жизнью, в принципе, неудивительно, что многие слова давно уже потеряли свой вес. Они растворяются в коже бесследно, разбиваются о выстроенную стену равнодушия. Ему почти всегда плевать, что ему говорят. Слишком много слов уже пришлось выслушать. Почти. О чём и свидетельствуют эти самые немногочисленные рубцы. Проблема заключается в том, что сам Кен словами владеет великолепно. Он прекрасно знает, что сказать, на что надавить, чтобы было больнее. Чтобы раскалённой иглой под кожу и резко вверх. Чтобы вывернуть душу наизнанку и потоптаться на ней для пущей уверенности. Тут всё равно, человек ты или гуль с невероятной способностью восстанавливаться. Шрамы клеймом остаются на теле. Своеобразное подтверждение, с кем тебе приходится жить. Постоянное напоминание о том, как от боли внутри перехватывает горло, и кажется — вот-вот задохнёшься. Ещё одна проблема в том, что, если Кен начинает, он не знает меры. Он давит, давит и давит, чтобы добить тяжёлой правдой. Потом уже, когда пелена гнева спадает с его глаз, Кен осознаёт, что он наговорил. И корчит своё это-я-во-всём-виноват лицо, извиняется-извиняется-извиняется. Аято остаётся лишь тянуть улыбку и уверять, что ничего страшного не произошло. Он ведь сильный, ему нет дела до этой ерунды. Подумаешь — слова. Только бы подавить судорожные вздохи и как можно менее незаметно впиваться ногтями в ладони, чувствуя, как горит спина и как обрывается что-то внутри. Аято проходил и через большую боль. Он справится. Он слишком сильно связан с Кеном, чтобы оставить его. Эти мысли крутятся в голове день за днём. Потому что, ну, можно иногда и немножко потерпеть. То, что Кен дарит ему взамен ведь гораздо важнее, правда? Аято убеждает себя в этом так настойчиво, как заезженную мантру, что действительно начинает верить. А потом Кен исчезает. И Аято словно медленно трезвеет, смотрит на себя в зеркало и… просто не находит слов. Люди вечно закрывают глаза на недостатки тех, кто им дорог. Старательно игнорируют все возможные причины для обиды, внушают себе что-то, пытаются успокоиться. Возвращаются раз за разом. «Это вышло случайно». «Он это не со зла». «Ничего страшного». Но рано или поздно происходит какой-то переломный момент, и они будто в первый раз открывают глаза, глядя на человека под другим углом. У Аято было три с лишним года, чтобы всё обдумать. Три с лишним года, чтобы возненавидеть своё отражение в зеркале и припомнить каждое оставленное Кеном в пылу ссоры клеймо. И когда он возвращается, когда Кен вновь бесцеремонно врывается в его жизнь, тепло улыбаясь и проявляя желание попытаться всё исправить, Аято чувствует себя слишком опустошённым. Он устал. У него и так вся спина испещрена шрамами.