Affettuoso

      Мурашки пробирали Антона до самых костей каждый раз, когда преподаватель прикасался пальцами к его локтям, подсказывая, что они не должны быть прижаты к телу, и это не могло остаться незамеченным. Добровольский поначалу вежливо молчал, продолжая занятие и стараясь не зацикливаться на этом, а юноша думал не о том, как он должен играть, а о том, что реагировать на касания настолько странным образом как-то ненормально. Отчего-то эти прикосновения были необычно приятными. Шастуну начинало казаться, что руки у Павла — нечто волшебное, потому что никому прежде не удавалось сбить его с мысли, просто дотрагиваясь кончиками пальцев. Пианист в спешке искал отговорку, чтобы покинуть кабинет и отвлечься от Павла Алексеевича на что-то другое. Выходило неважно.       Учитель, стоя у парня за спиной, наклонился чуть ниже, дотягиваясь до тощих запястий и подталкивая их вверх ладонью. Антон потерялся и наобум опустил пальцы на первые попавшиеся клавиши.       — Павел Алексеевич, можно я…       — Нельзя.       Ему захотелось нервно стукнуть кулаком по клавиатуре не то из-за того, что ничего не получалось, не то из-за того, что он позволял себе во время игры допускать мысли о чём-то, кроме музыки. Или, вернее, о ком-то.       — Играй.       Играть он не собирался, но и решительно отказать новому преподавателю смелости тоже не хватало. Парень предпочёл молчать и бездействовать.       — Антон, играй.       Шастун неуверенно помотал головой.       — Мне с тобой что, как с ребёнком возиться? — Павел придвинул свою банкетку на несколько сантиметров ближе к роялю. — Что случилось?       — У меня болит рука, — сориентировался студент.       На какое-то время Антону показалось, что учитель смотрит на него с неким сочувствием и пониманием.       — Играй.       Пианист отпрянул, ожидая другой реакции, и удивлённо широко раскрыл глаза, шаркнув подошвой туфли по бежевому в коричневое пятно линолеуму с оставшимися на нём чёрными и белыми следами от обуви.       — А ты что думал? — хмыкнул преподаватель. — Ты должен играть. Несмотря ни на что.       — Да, я понял, — юноша прикрыл глаза, сосредотачиваясь на положении рук и пальцев. — Извините. Где я остановился?       — Пятьдесят первый такт, — подсказал Добровольский. — Ноты дать?       Антон кивнул. Пока Павел Алексеевич в старом невысоком шкафу со стеклянными дверцами пытался вынуть сборник произведений Шопена из-под многочисленных сонат Баха, Шастун разбирался в себе, ткнувшись лбом в пюпитр. Он даже не знал, на что свалить свои мысли. Ему хотелось верить, что человек не мог настолько сильно понравиться в первые же минуты знакомства. Парень списывал своё учащающееся дыхание на мимолётные влюблённости вроде тех, которые случались, когда он видел в метро или троллейбусе необычайно симпатичного человека, сидящего напротив. Он готов был даже винить во всём недосып, даже если он в этой ситуации не играл никакой роли. Да что угодно сошло бы за отговорку, кроме признания того, что в преподавателе фортепиано ему за несколько десятков минут уже понравилось буквально всё: голос, манеры, повадки и, конечно же, внешность. Антон определённо не встречал раньше настолько красивых людей. Карие глаза, которыми обладала большая часть человечества, не казались ему обычными. Шастун видел в них особые оттенки, которые не мог разглядеть больше никто. Он сразу же при встрече засмотрелся на цвет волос и причёску, впалые щёки, выступающие скулы, тонкий, почти незаметный шрам возле правого уголка губ — похоже, последствие неудачного бритья.       Когда пианист занял своё место на соседней банкетке и разгладил ладонью закрывающиеся поблёкшие страницы, Антон невольно задержал взгляд на его руках. На безымянном пальце красовалось не совсем подходящее по размеру широкое серебряное кольцо с выгравированной на нём надписью на латыни.       — Павел Алексеевич, а…       — Чего ещё? — музыкант одарил Шастуна суровым взглядом, скрестив руки на груди.       Долго думать студенту не пришлось, чтобы понять, что он выбрал не самое удачное время для того, расспрашивать преподавателя про украшения.       — Можно выйти?       — Да выйди уже, выйди, — сдался Добровольский. — Только быстро.       Вставая, Антон задел ногой банкетку и, чуть было не растянувшись на полу, быстрым шагом покинул кабинет. В одной из соседних аудиторий оркестр играл «Сказки венского леса». В коридоре, разговаривая с кем-то по телефону, мелкими шажками вальсировал сам с собой Арсений Сергеевич, прокручивая пальцами зелёную блестящую ручку. Антону немного хотелось расшибиться об стену.