Affettuoso

      Всё воскресенье аудитория Павла Алексеевича, несмотря на договорённость о встрече, пустовала — Добровольского Арсений назвал кретином, запутавшим несчастного студента, а Антона отговорили куда-либо выходить его соседи, испугавшиеся за жизнь друга. Поэтому первый весь день провёл с Поповым, выслушивая от него советы вперемешку с оскорблениями, а второй — с друзьями, празднуя своё третье место, о котором Шастун узнал только из грамоты.       Позов был вне себя. Он жаждал справедливости и надеялся, что напавшим на Антона достанется по заслугам, а Матвиенко смеялся и говорил, что справедливость и правосудие в их районе — то, о чём не слышал ни один его житель, и что мифическую Фемиду этот город давно отымел во все щели. Шастуну оставалось только успокаивать друзей и просить их не устраивать самосуд над грабителями в том случае, если они узнают их по описанию внешности водителя и машине. Антон считал, что, предупредив соседей, он решил все проблемы, которые могли возникнуть, но напрочь забыл про Павла Алексеевича.       А Добровольский в последний раз так злился только четыре года назад на себя и свою жизнь, разглядывая появившиеся на запястьях фиолетовые синяки от кожаных ремней, которыми его, как особо агрессивного, привязывали к кушетке. И сейчас одна только возникшая в голове картина того, как Антон, избитый чёрт знает за что, промокший и замёрзший, лежит на асфальте, заставила его сжать руку так сильно, что высокий стакан с тонкими стенками треснул в ней и впился мельчайшими кусочками стекла в ладонь, обливая рукав рубашки и пол ледяной водой. Непонятная привязанность к незадачливому, но на удивление старательному мальчишке с первого курса незаметно для Павла стремительно перетекала в самую настоящую любовь, и то, что кто-то посмел покалечить его студента, было для него неприемлемо. Хотелось найти этого человека, перемолоть ему кости, вдавить внутрь глазные яблоки, а потом разбивать лицо об асфальт до тех пор, пока оно не превратится в кровавую кашицу.       Утро понедельника началось с необоснованной агрессии и вытаскивания стёклышек из ладони. А продолжилось подъехавшим к автобусной остановке тонированным автомобилем с подозрительно приветливым водителем и казавшимся очень знакомым мобильником в его руках.       — Откуда телефончик? — как бы невзначай поинтересовался Павел, не торопясь пристёгиваться ремнём безопасности.       — Купил, откуда ж ещё, — молодой человек самодовольно усмехнулся. — А что?       — Да ничего, — Добровольский отмахнулся. — Такой же хочу. Камера, говорят, хорошая. Можно взглянуть?       Водитель, недоверчиво посматривая на мужчину, отдал ему телефон и заблокировал двери автомобиля.       — Куда едем?       Пианист зашёл в галерею, пролистал несколько последних фотографий и, увидев на одной из них Позова с гитарой, сделал глубокий вдох, сдерживая нервную дрожь в теле, возникшую из-за злости.       — Туда же, куда вы отвезли юношу, у которого и забрали этот телефон, — с натянутой улыбкой ответил Павел.       Утро понедельника закончилось дракой в подворотне, разодранной коленкой и немеющими руками, измазанными кровью. До консерватории Добровольский добрался только к концу первой пары, зато с мобильным Антона в руках, чувством полного удовлетворения и достижением душевного спокойствия.       — Павел Алексеевич! — Шастун, прежде сидевший на полу возле аудитории, подскочил. — Что произошло?       — Упал, — наобум ляпнул Добровольский, подтягивая за собой побаливающую ногу. — Давно ждёшь?       — Ну, так-то первая пара заканчивается, — промямлил Антон. — Вы полтора часа не могли упасть?       Преподаватель, открыв дверь, молча прошёл и положил отвоёванный мобильный на крышку рояля.       — Вы что, отобрали мой телефон?       — Он сам отдал. Честно.       Парень цокнул языком и вытер рукавом кровавые разводы с оцарапанного экрана.       — Ну, Вы, кажется, почти в порядке, — студент оценивающе осмотрел Добровольского. — А он?       — Живой, — рыкнул мужчина.       Был ли тот парень жив? Едва ли. Павел даже не был уверен, что он смог проползти те несколько метров до машины. Добровольский сломал ему нос о кирпичную стену, таскал за волосы по асфальту, пинал ногами до хруста рёбер и обещал пристрелить как бешеную псину, если тот обратится в полицию.       Было ли ему стыдно или страшно за содеянное? Ни капли. Будь его воля, он прикончил бы того засранца на месте.       — Ты слишком добрый, — пианист вынул из ящика шкафа пачку влажных салфеток и вытер одной из них руки. — Когда-нибудь это тебя погубит.       — Я просто считаю, что мой телефон не стоит того, чтобы из-за него человек попадал в травмпункт или куда похуже, — хмыкнул Шастун. — Но всё равно спасибо большое. Я не знаю даже, как могу Вас отблагодарить.       Павел Алексеевич открыл было рот, чтобы сказать, что ему ничего не нужно от Антона, но вовремя одёрнул себя.       — Поедем слушать Баха?

***

      Первый снег, больше напоминающий мелкий дождь, неприятно попадал за шиворот, опускался на асфальт не то хлопьями, не то каплями и становился мерзкой скользкой слякотью на тротуаре. Прохожие быстрым шагом шли по своим делам, пряча головы под капюшонами плащей; одни водители нервно сигналили другим и нецензурными словами ругали погоду и сложившуюся из-за неё опасную ситуацию на дороге; бродячие собаки, прижав рваные уши, прятались под свесами крыш и ложились на сухие неудобные ступеньки под козырьками подъездов, вплотную прижимаясь друг к другу. Антон с состраданием смотрел на мёрзнущих животных и точно так же, как и десять лет назад, думал о том, что было бы здорово взять всех бездомных собак и поселить их у себя дома. В какой-то момент, засмотревшись на очередную гревшуюся стаю, Шастун почувствовал прикосновение холодной руки к его ладони, а затем его пальцы сплелись в замок с чужими.       — Немеют, — предвосхищая вопрос студента, произнёс Павел.       И хоть и дураку было понятно, что замёрзшие руки можно было спрятать в карманы, а не греть их о чьи-то пальцы, Шастун не осмелился заявить об этом Добровольскому и, смущённо заулыбавшись, отвернулся и сжал ладонь преподавателя. Возле оживлённой автобусной остановки Антон словил себя на мысли, что всё происходило чересчур быстро, а двум парням в центре Москвы держаться за руки было небезопасно, но мимолётный взгляд в сторону прикрывшего глаза Павла Алексеевича почему-то успокоил музыканта. Всё сразу стало незначительным, кроме прохладных пальцев, крепко ухвативших Шастуна за руку: и осуждающие взгляды из окна грязного троллейбуса, и противный снег, от которого замерзали ноги в осенних ботинках, и то, что Добровольский слегка отставал от Антона из-за ещё не прошедшей хромоты.       И Шастун даже начал что-то вспоминать из биографии Бетховена. Что-то про глухоту, ученицу Элизу, безответную любовь композитора к ней. Но кое-что не вязалось — та самая Элиза была чуть ли не лучшей ученицей, а у Антона, по словам Павла, руки росли не оттуда, откуда следовало расти рукам хорошего пианиста. Юноша решился уточнить.       — Павел Алексеевич, — музыкант чуть притормозил и наклонился к уху Добровольского. — Я догадываюсь, почему вы выбрали «К Элизе».       Преподаватель сдержанно засмеялся в кулак.       — Я ничем не руководствовался, но сейчас даже интересно стало.       Шастун лишний раз убедился в том, что Павел был ни разу не романтиком, и не стал озвучивать свою версию, только отметив про себя, что на лице мужчины в последние дни всё чаще появлялась улыбка, и он, похоже, постепенно оттаивал.

***

      — Ну, как тебе? — Добровольский на ходу застёгивал пуговицы пальто, выходя из консерватории. — Понравилось?       — Ага, — соврал Шастун, пожелав не огорчать Павла Алексеевича своими словами о том, что ему было смертельно скучно все два с половиной часа. — А Вам в какую сторону?       — Туда же, куда и тебе, — мужчина завернул за угол, где спустя несколько минут его с Антоном должен был встретить Попов. — В смысле, нас сейчас довезёт принц на чёрной развалюхе.       Юноша понятливо промычал что-то невнятное.       — Кстати, возвращаясь к твоей версии с Бетховеном, — пианист прислонился к стене здания спиной, пряча руки в карманы. — Есть одна занятная история, связанная с ним.       — Да? — Антон оживился. — Какая же?       — К Черни, который несколько лет был учеником Бетховена, как-то попал один мальчик — Ференц Лист, — Добровольский кивнул на студента. — И у него всё было очень плохо. До такой степени плохо, что он не знал, как правильно сидеть за инструментом. Но Черни понял, что мальчик был очень талантлив и даже, возможно, гениален, поэтому согласился научить его всему.       Шастун внимательно посмотрел на Павла, когда тот прервался на то, чтобы стянуть с носа тёплый серый шарф.       — И Черни оказался прав, и поэтому уже спустя полгода позволил мальчишке сыграть на концерте, на котором присутствовал тогда ещё способный слышать Бетховен. И знаешь, что он сделал после выступления Листа?       — Что?       Добровольский шагнул к краю тротуара, где стоял Антон, потянул парня за руку, наклоняя к себе, и, на несколько секунд задержав взгляд на глазах Шастуна, коротко поцеловал его в приоткрытые губы.       Юноша растерялся настолько, что забыл всё, что ему было сказано в последние пару минут, и словно выпал из жизни на эти несколько секунд, замерев в той же позе, в которой стоял прежде, и испуганно вздрогнул и пришёл в себя только когда позади него громко и протяжно засигналил автомобиль. Мужчина напоследок потрепал Шастуна по приглаженным волосам и подошёл к машине.       — Уверен, у Листа в девятнадцатом веке было точно такое же выражение лица, — широко открыв переднюю дверь, произнёс Павел.       А Антон, проигнорировав реплику преподавателя и бросив самое тихое в своей жизни «здравствуйте», обустроился на заднем сиденье и прислонился головой к стеклу, обдумывая произошедшее. На языке чувствовался слабый привкус крови с то ли обкусанных, то ли разбитых губ Добровольского.