Помрачение. Верховная.

      Аллен не помнил ничего — ни прошлого, ни настоящего, ни даже собственного имени. Как и то, что вообще такое это самое «помнить». Мыслей не было. Яркие образы перед глазами калейдоскопом сменяли друг друга, заполняя все пространство вокруг, но и в те редкие часы, когда болезнь ненадолго отступала, он видел перед собой только пустые белые стены и, временами, одного странного незнакомого человека. Впрочем, такого же незнакомого, как и все вокруг.       Он не смог бы сказать, как и почему каждый раз оказывался в этой комнате напротив молчаливых, залитых синевой глаз. В какой-то момент боль просто начинала ослабевать, а потом уходила вовсе, принося долгожданный покой вместе с белыми стенами, глухой тишиной и лицом человека, который сидел и смотрел на него в ответ, не говоря ни слова. Кто это? Знакомы ли они? Что ему нужно? Ответов не было, и их наличие, в общем, не имело никакого значения, как и имя — в конце концов, он не помнил и своего собственного. В голове было пусто, Аллен не знал, как двигаться и что такое «говорить». Не думая ни о чем, он просто смотрел прямо перед собой, утыкаясь взглядом в зрачки чужих глаз. Смотрел, пока очередной приступ не накрывал с головой, заставляя белую комнату и странного человека снова растворяться в буйстве красок его собственного, бесконечно яркого мира, так непохожего на этот.       Реальности больше не было. Все пространство в поле зрения расплывалось, покрываясь бурыми пятнами и наполняясь огромными, расходящимися, будто по воде, цветными кругами от падающих из ниоткуда крупных, напоминающих жидкую гуашь капель. Разлетаясь радужными брызгами, они раскрывались бутонами циклопических цветов, на мгновение застывая в изящной форме и снова растекаясь пёстрой лужей цветной акварели, заливаясь в глаза и уши, наполняя их бесконечной какофонией звуков, настолько громких, что барабанные перепонки вскоре начинали буквально разрываться, заставляя обезумевшую жертву срывать голос, вопя от боли.       В эти часы Аллен исчезал, как исчезали те последние обрывки сознания, которые ещё могли связать его с реальностью, сжавшейся до размеров маленькой пустой комнаты. Её стены больше не были белыми, постепенно скрываясь за знакомым пёстрым ковром и растворяясь в многоцветье красок, форм и мазков. Он не слышал собственных пронзительных криков и мучительных, переходящих в хрип стонов, не замечал, как его, сдёрнув со стула, скручивают и выволакивают из комнаты, оставляя позади человека с синими глазами, который только молча смотрит ему вслед, прежде чем уйти обратно туда, откуда бы он ни пришел.       Чтобы на следующий день вернуться снова.       Аллен не считал дни и не имел часов. Он не знал, питается ли чем-нибудь, есть ли вообще в его жизни что-то ещё, кроме бесконечного круговорота из цветных кругов вперемешку с болью, беспокойных, полных не меньших ужасов снов и кажущихся такими короткими часов (минут? лет?), проведённых в пустой белой комнате наедине со странным молчаливым гостем. Возможно, только благодаря последнему он всё ещё мог возвращаться в сознание, если нынешнее его подобие вообще можно было так назвать, но Аллен не думал ни об этом, ни о чем-либо ещё. Всё, что он мог — это смотреть прямо перед собой и снова видеть темные, чуть раскосые глаза, способные на время лишить его мир боли. Этого было достаточно.

* * *

      Канда помнил всё. До последней секунды. Его не было рядом в тот, последний день, но всё, что было раньше, он помнил и не собирался забывать до последнего вздоха — раз уж не мог Уолкер, нужно было делать это за двоих.       Устало вздохнув, он опустился на почти ставший родным белый крашеный стул и замер, одними глазами наблюдая, как в небольшую комнату в почти бессознательном состоянии заводят того, кому он когда-то — кажется, уже очень давно — дал ту казавшуюся в высшей степени идиотской клятву про «быть рядом в печали и в радости, пока не разлучит смерть». И ведь был, даже сейчас, в каждый из прошедших за долгие полгода дней. Даже когда от прошлого Аллена, точнее, от его Аллена осталось немногим больше, чем изогнутый длинный шрам на левой щеке и пронзительные серые глаза, ввалившиеся и совершенно пустые теперь.       За прошедшие полгода они ни разу не перекинулись и словом — врачи запретили говорить с пациентом во время встреч, убеждая, что любые лишние звуки могут вызвать агрессию и новый приступ галлюцинаций. И Канда, подчинившись, молчал, глядя в залитые серебром глаза, но по-прежнему не находя в них ни единого признака жизни или намёка на узнавание. Скорее всего, Уолкер даже не видел его, просто пялясь в пространство перед собой, так что в сидении здесь, по другую сторону стола, заведомо не было совершенно никакого смысла, но что ещё ему оставалось? Разве что и дальше утешать себя словами врача о том, что только в его присутствии больной становился настолько спокойным, переставая беспрерывно кричать и биться в припадках, не подавляемых даже нейролептиками.       Японец, может, согласился бы торчать в этой чёртовой комнате хоть сутки напролёт, если бы только это могло помочь, но уже спустя пару часов приступы возвращались, и неспособного стоять на ногах Уолкера уводили в сторону палаты, к счастью, не лишая его гостя возможности прийти снова.       Канда, впрочем, не жаловался — после каждой встречи оставалось целых двадцать часов в сутках, чтобы продолжить заниматься поисками новых методов лечения или любого другого способа хоть что-то исправить. Пока, правда, каждый следующий из них выглядел ещё невероятнее и сомнительнее предыдущих.       На этот раз он отправлялся в Непал. Сказки об исцелении медитациями и чудодейственной силе веры ещё месяц назад, да впрочем, и до сих пор, вызывали у японца только скептическую насмешку, но человек, рассказавший ему про Камартадж, сумел подняться на ноги за несколько месяцев — Канда видел его медкарту собственными глазами — и теперь вместо инвалидной коляски как ни в чем не бывало играл в баскетбол, так что после встречи с ним парень, за полгода бесплодных поисков почти успевший достичь крайней степени отчаяния, был готов поверить уже и в самого дьявола.       Поездка, вне зависимости от исхода, могла затянуться надолго, и, что бы ни говорили врачи, он почему-то был уверен: даже в своём состоянии Уолкер наверняка заметит его отсутствие. Заметит и решит, что тот в конце концов бросил его одного, ведь уже завтра Канда просто исчезнет на чёрт знает сколько, так и не дав ему знать. Вот только как дать знать, если Мелкий не поймёт ни слов, ни жестов, ни букв на бумаге?       Их встреча сегодня продлилась почти три часа, но закончилась тем же, чем и всегда: дверь в другом конце комнаты закрылась, обрывая хриплый измученный стон и вновь оставляя Канду в тишине.

* * *

      Красная. Синяя. Жёлтая. Синяя. Снова красная. Яркие цветные вспышки появлялись перед глазами из ниоткуда и тут же исчезали, сменяясь следующими. Жёлтая. Зеленая. Белая. Красная. Аллен несколько раз мотнул головой, пытаясь уйти от нового раздражителя, но, как всегда, безуспешно. Он без конца зажмуривал и опять распахивал глаза, но и это ничего не меняло — нескончаемые мерцающие пятна снова и снова появлялись и исчезали, то наплывая, то отдаляясь, заполняя собой всё пространство вокруг, будто тысячи разноцветных вспышек фотокамер на внутренней стороне зрачка, на самом белке глазного яблока. Красная. Жёлтая. Синяя. Снова красная. Такие яркие и резкие, что от буйства красок тут же разболелась голова и заслезились глаза.       Он всё ещё не мог двигаться, только отчаянно крутя головой из стороны в сторону в попытке хоть как-то укрыться от мерцающего, сводящего с ума яркого света. Где-то на границе сознания едва ощущалось тепло от чужих прикосновений к запястьям и предплечьям, но сейчас ему было совсем не до них, только бы поскорее закончилась эта чёртова пытка в собственной голове.       Но пытка не кончалась. Красный. Синий. Фиолетовый. Снова красный. Яркие вспышки в очередной, бесконечный по счету раз сменились огромными яркими же цветами, застывая в пространстве и густыми тягучими каплями стекая вокруг него, падая куда-то вниз и снова вырастая, набухая плотными тяжёлыми бутонами насыщенных оттенков. Всё по кругу. Без конца. Красный. Зелёный. Синий...       Синий цветок был самым красивым, он напоминал Аллену глаза того странного незнакомого человека, рядом с которым бесконечное радужное безумие отступало, принося ему желанный покой.       Тот человек больше не появлялся. Аллен по-прежнему не разбирал дни и не считал часов, все они смешались в одну бесконечную мешанину оттенков перед его глазами, но если раньше ей хоть иногда, пусть ненадолго, приходил конец, теперь его не было. Не было конца. Он окончательно сошел с ума, и даже это единственное воспоминание — пустая комната и залитые синевой глаза — постепенно вытеснялось из сознания, заменяясь всё тем же бесконечным буйством красок, брызг и цветов. Если, конечно, это безумие вообще хоть когда-то прекращалось и редкие минуты покоя, оставшиеся внутри белых стен, не были просто очередным приступом его бреда.       Густая разноцветная жижа, в которую, сминаясь и растекаясь, превращались крупные цветы, покачиваясь и булькая, поднималась выше, начиная заливать глаза, уши и нос, не давая ни дышать, ни кричать. Не в силах поднять голову, Аллен снова тонул в ней, в миллионный, кажется, раз за свою недолгую жизнь. И даже в миллионный раз это не стало менее страшным или болезненным. С силой дёрнувшись в стянувших кисти тугих ремнях в попытке спастись от смерти, он широко распахнул глаза, заходясь в хриплом, разрывающем связки крике.

* * *

      — Я забираю его из больницы. Где подписать?       — Что?.. — лицо главврача вытянулось в искреннем недоумении. — Господин Канда, вы же понимаете, что в таком состоянии господин Уолкер...       — Вы меня не поняли? Я не спрашивал разрешения.       Раздражённо поджав губы, он смерил человека в белом халате хмурым взглядом, после чего, больше не удостоив его и словом, молча поставил подпись на печатном листе с отказом от госпитализации и вышел из кабинета.       Канда Юу никогда не верил в чудеса. Его взгляд на вещи был прост и прагматичен до занудства: незачем верить в то, существование чего не доказано научно. К таковому, по его мнению, принадлежали любые магические теории и сверхъестественное, НЛО, экстрасенсы, предсказатели, волшебники из Хогвартса, целители и прочие идиоты в таком роде. Вещество не появляется из ничего, у любого явления есть научное обоснование, а на любую болезнь найдётся лечение в современной ортодоксальной медицине. Если же его нет, никакие заклинания и хрустальные шары не принесут больше пользы, при худшем раскладе ещё и оставив наивного неудачника на улице без цента в кармане.       «Мой дорогой Юу… Думаете, вам известно всё о том, как устроен мир? А если я скажу, что ваша реальность — лишь одна из многих?»       Одетая в белое высокая, молодая на вид женщина смотрела на него с мягкой улыбкой в уголках губ, будто разговаривала с душевнобольным или, как минимум, кем-то недалёким, хотя, по мнению Канды, больным здесь был уж точно не он, а дураком мог называться разве только потому, что вообще решил потратить почти все свои деньги на этот очевидный развод.       — Знаете что, я не верю в сказки про все эти чакры, силу веры и прочую… Шамбалу. Я припёрся сюда только из-за того идиота Микка, которого вы якобы смогли вылечить, так что давайте по делу. Вы берётесь за моего друга или нет? Если нет, я не собираюсь терять здесь время.       — Супруга, вы хотите сказать? — в очередной раз тепло улыбнулась она, будто беседовала со старым приятелем. — Вы поженились всего за год до того, как это случилось, не так ли? Сумеречное галлюцинаторное помрачение сознания. Кажется, так это называют в медицине?       — Тч… И всё-то вы знаете, вашу мать! — в конце концов сорвался японец, растягивая губы в хищном оскале, ещё больше взвинчиваясь от того, с какой небрежной лёгкостью упоминалась самая больная для него тема. — А поубедительней ничего нет? Или инфу про меня нарыли, где надо, и всё, можно тёпленьким брать?       Палец, с упрёком направленный в грудь собеседницы, еще не успел коснуться белоснежной ткани, когда основание тонкой женской ладони коротким, незаметным глазу движением резко ударило его в солнечное сплетение, выбивая из физического тела.       О том, что он успел увидеть после, за время короткого и стремительного астрального путешествия по сотне абстрактных миров под звуки собственных диких воплей, Канда не любил вспоминать до сих пор — тут же начинало мутить, вдобавок заставляя думать, что с того дня у него окончательно поехала крыша.       — Ну, а теперь перейдём к делу? — как ни в чем не бывало, легко улыбнулась Верховная, когда японец, на скорости с размаху влетев обратно в собственное тело, рухнул на заботливо подставленный стул и ошалело уставился на неё, тяжело дыша, будто после бега на скорость, и толком не понимая, где находится и что только что произошло.       — Какого чёрта вы творите?.. — наконец выдохнул он, вцепившись пальцами в сидение, чтобы вернуть себе хоть какую-то ориентацию в пространстве.       — Вы, кажется, просили что-нибудь поубедительней, — спрятав пальцы в широких рукавах наподобие муфты, она чуть качнула плечом и действительно перешла к ответу на заданный в самом начале вопрос, терпеливо начиная объяснение: — Дело в том, что душа Аллена, его астральная сущность, затерялась в одной из множественных реальностей Мультивселенной, незначительную часть которых вы уже успели увидеть во время моей… демонстрации. Его можно спасти. Более того, он сможет спасти себя сам, как только получит необходимые для этого знания. Но прежде вы, мой дорогой Юу, должны помочь ему.       — Что я, по-вашему, пытаюсь сделать всё это время? — Канда упрямо нахмурился, старательно игнорируя всё ещё пляшущие перед глазами цветные круги, но уже не рискуя повышать на собеседницу голос. — И хватит звать меня по имени.       — Вы слушаете врачей, — последовал невозмутимый ответ, вежливо обошедший (читай: игнорирующий) последнюю реплику. — Они действительно делают всё, что в их силах, но сейчас Аллену нужно немного другое. Ему нужны вы, Юу.       — Ну и почему именно я?       — Вы любите его, разве нет?       Японец с досадой поджал губы — если бы проблема заключалась лишь в этом, седой недомерок давно был бы здоровее его самого.       — …И будет. Вы только покажете дорогу, а с остальным он справится сам. Конечно, при условии того, что на какое-то время задержится здесь, в Камартадже.       — Это детали, — тот факт, что женщина читает его мысли, уже не удивлял. Куда больше удивляло то, что в её слова так хотелось верить. В пору было злиться на самого себя, а ещё лучше, развернуться и уйти отсюда куда подальше, пока не поздно, но вместо этого он, помолчав, только устало выдохнул: — Ну и как, по-вашему, мне его вытащить?       — А как вы с Алленом решили пожениться? — тут же ответили вопросом на вопрос, и гость непонимающе моргнул, опешив от неожиданности.       — Мы… шли к этому, — наконец выдавил он, хмурясь. — Долго.       Верховная с улыбкой качнула головой, не посчитав нужным вслух произносить очевидное: «Тогда ты знаешь, что делать».       Сейчас Канда не смог бы объяснить и самому себе, что именно в итоге заставило его, прожжённого скептика, поверить в услышанный бред настолько, чтобы согласиться на подобную авантюру, вдобавок рискуя и жизнью спасаемого. Дар убеждения? Возможно. Его собственное отчаяние? Да, скорее всего. Но как ни посмотри, им с Уолкером едва ли осталось, что терять.       Затормозив на светофоре, он повернул голову, окидывая взглядом спящего. Уронив голову на плечо, тот спал так безмятежно и спокойно, будто ничего и не случилось, будто не было того чёртова удара, тех семи месяцев в стенах психиатрической больницы. Не удержавшись, японец осторожно протянул руку и заправил за ухо серебристую седую прядь, впервые за всё это время коснувшись чужой прохладной кожи, ещё более бледной, чем всегда. Он был совсем не прочь поверить, что всё произошедшее в последние полгода просто ему приснилось, если бы не это изможденное и истощавшее до неузнаваемости тело под больничной рубашкой, ввалившиеся глаза и ремни, стянувшие тонкие запястья, которые он когда-то любил целовать. Когда-то настолько давно, что уже почти забыл вкус.       — Отвезите Аллена домой, в то место, которое он знает так же хорошо, как вас, Юу. Будьте с ним, говорите с ним как можно больше, постоянно. Касайтесь его, он должен чувствовать ваше присутствие и постепенно привыкать к нему.       — Врачи сказали, что...       — Вы хотите помочь ему? — женщина спокойно улыбалась, глядя прямо в глаза японца без намёка на иронию или издёвку, но при этом как будто видя насквозь.       — Тч...       — Вы несёте в себе огромную силу, Юу. Как и Аллен, — тонкие, почти белые пальцы легко коснулись его плеча. — Не сразу, но рано или поздно он услышит ваш зов. С этого момента помочь ему будет в моей власти, вам останется только привезти его сюда.       Канда в очередной раз нахмурился, с трудом выдерживая чужой заинтересованный взгляд — осуществить предложенное было не так уж трудно, и то сказать — заманчиво, вот только эффективность по-прежнему казалась слишком сомнительной.       — Ваши методы противоречат здравому смыслу.       — И, тем не менее, вы пришли сюда, — Верховная улыбнулась, прекрасно понимая, что возразить на это гостю нечего. — Мой дорогой Юу, не стоит недооценивать силу веры. Подчас она исцеляет не хуже врачей. Вы скоро увидите сами.       — Тч... Хватит звать меня по имени, — привычно буркнул тот вместо прощания и направился к выходу.

* * *

      Этот сон отличался от тех, что Аллен видел обычно. Хотя бы тем, что ему редко удавалось заснуть так быстро и так крепко. Чаще всего, сны в этом мире не многим отличались от реальности: яркое многоцветье брызг и оттенков всего лишь сменялось серой, похожей на густой туман пеленой, внутри которой настолько же бесконечно и циклично, как в его собственных дневных кошмарах, шевелились бесформенные чёрные сгустки. Не совсем бесформенные — они перетекали из одной формы в другую, сливались в смазанные кривые силуэты и снова расползались на грязно-чёрные кляксы посреди серого марева, в конце концов начиная вновь обретать краски, тем самым сообщая ему о пробуждении, которое, однако, сложно было назвать долгожданным или хоть в какой-то степени желанным.       На этот раз снов не было. Сознание просто выключилось, и когда он проснулся снова, что-то вокруг него изменилось. Не было серого тумана. Не было огромных живых цветов и воды. Белой комнаты тоже не было. Открыв глаза, Аллен увидел только знакомые залитые синевой глаза.       Он не знал, где находится, по-прежнему не помнил себя, этого странного человека и своё прошлое, не мог думать, способный только смотреть прямо перед собой. Но когда его взгляд снова встретили чуть раскосые тёмные глаза, они вдруг показались Аллену не менее долгожданными, чем охватившее его, почти забытое ощущение покоя.       Аллен боролся. Подобное желание стало для него таким же новым и непривычным, как и многое после того, как он оказался здесь, в этой новой комнате. Её стены тоже были белыми, но на этом сходство заканчивалось. Она определённо была больше и светлее, в ней было много предметов разных цветов, но он не смотрел по сторонам — забыл, как, тем более, что прежнего ракурса было вполне достаточно, пока человек с синими глазами оставался в его пределах. Он больше не сидел напротив постоянно, молча, просто глядя на парня в ответ. Возможно, он даже жил здесь, но для Аллена он просто уходил, а потом возвращался. Уходил и возвращался, вместе со этими своими глазами. Вернувшись, снова садился напротив и смотрел, едва касаясь тёплыми пальцами запястий. Говорил что-то, глядя в упор, но Аллен всё ещё не мог разобрать слова, слыша только отдалённый приглушённый шум.       Человек поднимался и уходил, Аллен видел его в отдалении, в другом конце комнаты, узнавая сзади по длинным тёмным волосам — это всё, что он запомнил, кроме глаз. И, не отводя взгляда, лишь изредка моргая, он смотрел тому в затылок, терпеливо дожидаясь, когда он вернётся.       Приступы никуда не делись. Яркие цветные круги появлялись из ниоткуда — сначала полупрозрачные, потом насыщенней и больше, они заполняли всё окружающее пространство, сменяя друг друга, закрывая обзор, растекаясь густыми цветными кляксами и, в конце концов сливаясь в одну серо-буро-малиновую волну, накрывающую его с головой в недвусмысленном намерении прикончить. Аллен до рези в глазах всматривался в успокаивающую тёмную радужку, до последнего игнорируя любые другие краски, цепляясь за обрывки собственного сознания и белые стены новообретённой комнаты, чтобы побыть здесь ещё хоть немного дольше.       Он боялся, очень боялся. Не столько новых пыток или приступов боли, сколько снова лишиться этого странного и уже почти знакомого человека с синими глазами, а вместе с ним и этой хрупкой реальности, которая приносила в его мир тишину и едва различимые на слух тихие звуки чужого голоса, который он пока не мог, но очень хотел однажды понять.

* * *

      Выключив воду, Канда вытер руки полотенцем и тяжело вздохнул, боковым зрением в очередной раз отмечая на себе чужой пристальный взгляд. Всё время, пока он возился с обедом, Уолкер продолжал непрерывно пялиться в его сторону, устроившись на диване в гостиной, где постоянно пребывал после возвращения вместо привычной кровати в их общей спальне, чтобы всегда быть на виду, чтобы и сам японец был на виду у него, потому что так было спокойнее. В прямом смысле. В его присутствии галлюцинации случались реже и заканчивались быстрее, а уж долгие молчаливые взгляды в упор можно было и потерпеть, тем более, что других способов коммуникации в его арсенале по-прежнему не было.       Но Канда устал. Устал и физически, и морально, за последний месяц успев вымотаться до предела не только из-за постоянных приступов, когда Стручка приходилось вжимать в гостевой диван силой, чтобы он просто не выцарапал себе глаза, но и от обычного, мать его, быта, который приходилось вести самому, потому что появление в доме и в комнате других людей моментально вызывало у больного истерику с очередными разрывающими перепонки воплями и порывами хоть каким-нибудь способом себя ухайдокать. И откуда только брались голос и неуёмная сила, если в большую часть времени нынешний Уолкер больше напоминал обыкновенный овощ? Бобовый стручок, например. Ещё год назад Канда ни за что не упустил бы возможности сообщить любовнику о столь очевидном сходстве, а заодно от души поиздеваться над ним, но в последние месяцы ему самому было как-то не до смеха.       Терпения в роли сиделки японцу хватало (чего уж точно не скажешь об их бесконечных былых ссорах), терять было тоже особенно нечего, но сколько ещё предстояло ждать обещанного непонятно кем чуда? Месяц? Год? Всю жизнь?       Скептик в нём продолжал упрямо твердить, что всё, услышанное тогда в Непале — полнейший бред, поверить в который мог только окончательно отчаявшийся идиот. И он готов был признать себя идиотом, если ошибся, но что-то менялось, действительно менялось. Сидя напротив больного часами и ещё дольше просто находясь в одной комнате, не увидеть совсем ничего не смог бы даже Канда Юу — тот, кому тот же недомерок не так давно устраивал скандалы за то, что «некто патлатый» снова не заметил появления в доме новых тарелок или новой, восьмой по счёту, пижамы в так любимую им вертикальную полоску.       Опустившись на колени перед диваном, он в очередной раз молча посмотрел в пронзительно серые глаза, устанавливая зрительный контакт, осторожно коснулся руками чужих кистей, чувствуя слабый ответ. Да, прогресс был, пусть только в чуть заметно дрогнувших кончиках пальцев и в тёмных зрачках, которые, наконец, научились двигаться, разглядывая и изучая его. Ничего из этого не наблюдалось ещё пару недель назад, но сколько всего предстояло ждать? И, главное, чего? От бесконечных вопросов и мыслей в голове казалось, будто он сам уже давным-давно свихнулся.       В колонках зазвучали первые аккорды следующего трека, и Юу, отвлекаясь, недовольно закатил глаза — песен в конечном итоге набралось до черта, но почему он всё время попадал именно на эту?       «Говорите с ним. Как можно больше, постоянно». Легко сказать, вот только Канда терпеть не мог болтать много и ни о чём. Не мог и не умел, особенно если вещать приходилось в пустоту, так что когда рассказывать становилось совсем нечего, он просто включал музыку из общего плейлиста, куда они вдвоем когда-то, не без усилий и ожесточенных споров, собрали всё самое нейтральное и адекватное из предпочтений друг друга на случай совместной готовки, ремонта или другого совместного времяпрепровождения, когда риск дойти до драки зашкаливает и без попыток обсуждения полярных музыкальных вкусов. Ну, или когда они оба просто в настроении провести день дома вдвоём. В последние полгода обновлять список, правда, было уже некому, и чёрт знает, работал ли этот способ вообще, но что угодно сейчас казалось лучше, чем эта постоянная звенящая тишина.       Тонкие холодные пальцы ткнулись в накрывшую их ладонь, и, вынырнув от своих мыслей, Канда поднял глаза, только теперь замечая, что губы седоволосого беззвучно двигаются, будто пытаясь что-то произнести. Замирая, японец уставился на них, забыв, как дышать, ловя каждое новое движение, слишком, однако, слабое, чтобы разобрать слова.       — Я... не понимаю тебя, — наконец, устало выдохнул он, сдаваясь. Если это только первый шаг, значит будет и следующий. А если единственный шанс?       С досадой цыкнув, он уронил взгляд на собственные руки, всё ещё чувствуя, как чужие пальцы едва ощутимо, но настойчиво отбивают ритм в центре его ладони. Одно только это было бы огромным прогрессом, но кому нужен чёртов прогресс, если он всё равно пропадёт даром?       Негромкая мелодия, звучащая в колонках за спиной, почти подошла к концу, когда до него наконец дошло.       — Серьёзно?.. — японец поднял голову и невольно растянул губы в кривой насмешке, находя подтверждение своей совершенно бредовой теории, когда на последних словах песни седоволосый действительно перестал шевелить губами, возвращаясь в своё обычное состояние и с отсутствующим видом продолжал молча смотреть на сидящего перед ним.       С трудом стирая с лица идиотскую и совсем не уместную улыбку, японец набрал в грудь побольше воздуха и, не сводя с парня глаз, негромко пропел первые несколько строчек песни, которая только что закончила играть и которую он искренне ненавидел, но, к сожалению, знал наизусть, потому что сам Уолкер когда-то заслушивал её в буквальном смысле до дыр.       Тёмные зрачки с пронзительно серой радужкой едва заметно двинулись, находя поющего, тонкие бледные губы дрогнули и снова разомкнулись, начиная повторять слова вслед за ним, беззвучно и со всё такими же, совершенно пустыми глазами, как будто седоволосый и сам не осознавал, что говорит, но всё это сейчас не имело значения. Уолкер услышал и понял его, и если такой реакции недостаточно, то весь хвалёный Камартадж — просто бесполезная секта любителей странных шмоток.       — Вот же глупый Стручок… — тихо выдохнул он, когда последние слова глупой, под стать её первому поклоннику, песни наконец закончились.       От избытка эмоций в буквальном смысле трясло изнутри, а слёзы, Канда был уверен, оказались всего лишь внезапно открывшейся в нём аллергией на пение. Аллен всё так же молча пялился на него, замерев неподвижной фарфоровой куклой, так что когда его губы вновь дрогнули, японец чуть было не упустил момент, успевая прочитать короткое слово.       «БаКанда».       Не выдерживая, он тихо, почти истерически рассмеялся в ответ и потянул на себя ворот больничной рубашки, прижимаясь губами к чужим губам и вызывая болезненный хриплый стон и новый припадок.

* * *

P.S.       — Тч... Кому нужны эти блядские шмотки… — раздражённо поджав губы, Канда нетерпеливо дёрнул борт искусно расшитого тёмного одеяния, вызывая у Уолкера новый приступ хохота.       — Да потерпи же ты, БаКанда! Столько лет прошло, а ты никак не научишься меня раздевать, — хихикнув, он подался вперёд, начиная покрывать поцелуями шею мага, отвлекая того от дела.       — Зато трахаю весьма недурно, или поспоришь? — ухмыльнувшись, он наконец откинул в сторону ремень с тяжёлой серебряной пряжкой, и тот со звоном брякнулся на пол библиотеки.       — Тихо ты, дурак, хочешь, чтобы нас опять выперли? — противореча собственному яростному шёпоту, новоиспечённый Мастер обхватил спину японца ногами, попутно с грохотом уронив с ближайшего стеллажа пару толстых талмудов по прикладному колдовству.       — В Зеркальном измерении на тебя всем насрать, Стручок. Да подожди ты, мать твою!       — Мастер Канда и Мастер Уолкер. Как всегда, — негромкий голос Верховной заставил обоих магов резко дёрнуться, подскакивая на месте и устремляя на гостью две пары широко распахнутых глаз. Та, однако, и не думала злиться: — Отрадно видеть вас обоих в добром здравии.       — Тч… Это же Зеркальное измерение, какого..?       — Мой дорогой Юу, вы ведь понимаете, что это измерение едино, и войти в него может любой маг в любой момент времени?       Учитель как ни в чём не бывало улыбнулась опешившему брюнету, только успевшему подняться с пола вслед за любовником.       — Я покажу пару мест, где можно уединиться, — с её лёгкой руки по темноте библиотеки рассыпались яркие искры раскрывающегося портала, — но как вы знаете, без двойных колец там лучше не оказываться.       — Колец у нас как раз целых два, — усмехнулся японец, стоя за спиной Учителя, и крепче сжал в пальцах тёплую руку молодого Мастера.