Моя дурная привычка

      Моя дурная привычка — это ты, Веня.       Моя дурная привычка — это трахать тебя, Гриша.       ***       Парень в черной футболке резко оттолкнул от себя блондина, который пару секунд назад завладел его губами.       — Да какого хера ты… — Вениамин задыхался от злости. — Как. Ты. Посмел. Меня. Тронуть?!       — Вень, тише, тише — зашептал сероглазый парень. — Всё в порядке: ты мне нужен, а я тебе нравлюсь, и не отрицай этого… Я кое-что понял, когда ты руки на меня накладывал.       — Что ты понял, мать твою!!! Что ты, извращенец долбаный, понял?!!       — Что ты можешь любить и человека, а не только Бога. А я — твой избранник, значит, и избранник Бога… Ведь я — твой любимый ученик, не так ли, Веня? Ты же сам только что сказал…       — Да помню я, что сказал, — тихо пробормотал Южин, глядя в землю.       Ему было жутко стыдно перед собой, перед Гришей, перед Богом, в конце концов: взял на себя роль «меча Божьего», искоренителя безнравственности, а сам так легко сдался, причем своему же… ученику, ладно. У-че-ни-ку, и точка.       — Вень, послушай… Мы же ничего дурного не делаем, любовь разная бывает, греха тут нет, — мне хорошо, я сам хочу тебя, сам, ты меня не насилуешь… Давай просто….       — …. Закончим начатое, — перебил Вениамин. — Ты прав, Гриша, себя не переделаешь. Иди сюда, мой любимый ученик…       Вениамин выливает себе в рот остатки пива, потом резко поворачивает рот Гриши к себе:       — Пей из уст моих, презренный!       Гриша усмехается и пьет.       Потом Вениамин целует парня, прокусывая тому нижнюю губу до крови:       — За причащение, — шепчет он.       Струйки крови бегут по подбородку обоих.       ***       Солнце. Легкие губы на щеке, поцелуи, слизывающие тени под серыми глазами. Рубашки, небрежно отброшенные в сторону, расстегнутые ремни джинсов, светлые волосы под резкой ладонью брюнета, откинутая назад голова Гриши, глаза, застывшие в немом похотливом восторге, губы, уже не сдерживающие стоны и крики: «Да…да, трахай меня, наместник Божий!», обезумевшие зрачки Вени, капли пота на лбу, красные пятна на шее и белая сперма на губах… Болезненно-удовлетворенная улыбка Гриши, свободно раскинувшегося на камнях, — руки под затылком, дышит, как после марафонского забега, но явно готов к следующему заходу, загонять такого тонкокостного ученичка трудно, хоть он и кажется хрупким…       Все — кончилось. А теперь — лежать и не думать о том, что их могут увидеть, о том, что ты ни хрена уже не отмолишь то, что ты сделал сейчас, что твой любимый ученик теперь еще и твоя грешная страсть, что тебе хочется продолжения, что Гриша, с его серыми глазами, изящными бедрами и безумной кошачьей гибкостью, лучше любой Ткачёвой, лучше любой молитвы, любого покаяния, что о вашем сегодняшнем грехе ты не расскажешь на исповеди, что ты станешь знатными лицемером, на людях хуля пидорасов, а втайне трахая своего ученичка-любовничка, что ты, наконец-то, получил, что хотел.       Вениамин ложится на Гришу и целует того. Потом усмехается:       — Учти, ты теперь связан со мной навсегда. Любовь Господняя, она такая…       — Ага, прямо в потроха, — хмыкает Гриша. — Веня, я и не против.       — Самое странное, что не против я.       — Но это же не любовь? В том плане, что ты не мой парень, а мой…       — Трахаль? Ебырь? — подсказывает Веня.       — Ну, типа того…       — Какая разница, Гриша. Если мы будем ебаться почаще, у тебя подобных вопросов и не возникнет.       — Пожалуй ты прав, — хмуро отвечает Гриша.       А чего он, собственно, ожидал? Признаний в любви после первого же траха? Обещаний верности? Веня — это Веня, и надо закрепить то, что у них сейчас получилось. О любви нужно думать чуть позже, а то и член «наместника Божьего» можно потерять.       — Чего задумался? — Веня лениво провел пальцами по впалой груди Гриши? — Еще разок?       — Я не против, мой возлюбленный Учитель, — усмехается сероглазый с грустью в глазах…       Они трахаются до того, как стемнеет, затем неспешно одеваются и идут по домам, договорившись встретиться на камнях завтра после школы.       Пока всё хорошо. Но крышу когда-нибудь сорвет, и Гриша чуть ли не молится, чтобы это случилось у него нескоро: если Веня просечет, что в него втюрились по-настоящему, то не видать больше ни секса, ни Вени.       А пока они останутся дурными привычками друг друга.