Ролевые игры

Февраль, 2001 год. Международный аэропорт Лос-Анджелеса.       Норман хотел бы забыть о тех рабочих проблемах, что зашвырнули его в этот проклятый город. Каким-то нутряным чувством Ридус ненавидел Лос-Анджелес, презирал его, видел своим врагом, и, быть может, дело было в давнем неудачном романе на пляже Санта-Моники, а, может, в постоянном смоге.       За стёклами здания буря. Значит, не вылететь.       Актёр чертыхнулся, погорячился и тряхнул рукой, словно хотел размозжить телефон о пол, но остановил взмах, стиснул пальцы крепче и упрямо направился в ресторан, дабы залить горе хотя бы марочино, пускай и не спиртом. Настроение хмурилось, как небеса сейчас.       Такие же, как он: сердитые, откровенно злые, — или другие: растерянные, взбалмошные, — как разномастные попугаи в мангровых зарослях, летали грузно с места на место или нахохливались за столиками пёстрые люди. Цветной была их кожа, рябой была их одежда. За стёклами — чёрная однотонная буря.       Норман бросил бармену короткое недружелюбное указание, не упрекнув себя за это, и ещё раз лениво и не без надменного сочувствия окинул взглядом публику. Обычно себя так не вёл, но извиняться, отчитываться перед кем бы то ни было не собирался. И если бы он захотел, ему всё равно некому было бы читать коленопреклонённую исповедь. Норман был раздражён. Конечно, причина была в давнем романе в Санта-Монике. - Секс на пляже. - Что? - Я не вам.       Круглые глаза цвета мутного, шершавого аквамарина равнодушно хлопнули на Ридуса пышными, лукаво вздёрнутыми ресницами и устремились на бармена, уже занявшегося коктейлем, с выражением того же заискивающего холода. Захотелось курить. Норман стиснул зубы. Конечно, причина хренового настроения была в дыме, не покидающем долину, где устроился город.       Густые каштановые локоны по соседству никуда не торопились, и за ними скрылась соломинка, протянутая из высокого стакана — это всё, что видел актёр краем глаза. Стало вдруг напрочь тошно. Ему тридцать два, а жизнь пуста и не обременена даже мелкими случайными шалостями. Есть байк, но байк далеко. Есть блестящие тёмные волосы под боком и роскошные глаза с точками самоуверенных зрачков. Это близко. - Я понял Мунка, - достаточно громко, чтобы быть услышанным, но недостаточно бодро, чтобы вложить свои истинные эмоции, проговорил Ридус, не покосившись на незнакомку. Просто отпил загадочно ещё кофе, просто ещё раз стукнул чашкой о стойку после.       Остался услышанным: - Так уж и целиком? - она тоже не посмотрела на внезапного собеседника, тоже ответила безо всякой радости. Тоже медленно обняла яркими, в меру пухлыми губами соломинку и, кажется, ничего не испытала от поступившей в рот рыжей жидкости.       Норман рефлекторно дёрнул уголком рта в ухмылке. Правым. Тем, который точно не видела женщина. - Если допустить, что он депрессионист.       Его сомнительная шутка отозвалась в ней неожиданным приступом немого наслаждения. Ридус уже смотрел на неё, беззастенчиво разглядывал: округлые плечи, мягкие, но треугольные черты лица, со странным вкусом подобранное платье, одновременно гармоничное и одновременно будто собранное из бессвязных деталей, широкая плоская цепочка с камнями на шее. Красиво ли? - Вы — ребёнок? - блеснувшие белки женских глаз не улыбались так, как улыбались губы.       Норман подавил внутренний бунт: она бросила ему вызов, обогнав на половину корпуса, а ведь это он! он хотел садануть обличительно и нагло, чтобы отвести разболевшуюся душу. Прощать Ридус не был намерен, только парировать было нечем, а блокировать — поздно. Лицо напротив улыбнулось ещё смелее, победоносно. На единственный миллиметр, на слабую толику, но так, что Норман заметил. Санта-Моника стёрлась с лица земли. - Хотя бы вы не няня, - тихо пророкотал актёр, приподняв на миг бровь. И проиграл.       Ямочки на щеках от тихого смешка углубились, пальчики сыграли гамму по стеклу бокала. Норман понял, что ошибся, что здесь ему не тягаться с талантом. Кто она? Лет тридцати на вид, статная, привлекательная. Кто? И почему, не смотря на то, что он, Ридус, начал партию, попал на шипастый крючок сам?       Его опыт на личном нельзя было именовать богатым. К тому же, весь опыт был плачевным, однако гораздо более плачевным мог быть, если бы Норман взаправду рыдал каждый раз. Сказать по совести, рыдал он однажды. Очень давно. - Артисты: художник, актёр. А им не осознать мотивов друг друга, - проворковала женщина с тем пространным, какое бывает в минуты философии, и в то же время необычайно для того ясным выражением лица.       Ридус ощутил, как его толкает под диафрагму тот комок, который обычно сгущался поблизости с чем-то неизведанным и уникальным. Приказать себе остыть не вышло. С ментальных уст слова сорвались, не упав, как следовало, а взмыв ввысь. Что-то другое, приземлённое, оставило душу в покое, не сделав из незнакомки идол. Норман мысленно прощупал себя и не нашёл недосказанности. Нужен был виски. - Они бы не были собой, - подчеркнул мужчина, подписывая себе приговор. - Как на счёт мужчины и женщины? - тонкая леди вновь отвела взор, с таинственной полуулыбкой повертела подушечками пальцев, не глядя, наполовину пустой бокал, и перистые ниточки серёжек покачнулись в согласном ритме.       Норман украдкой вздохнул. Разумеется, она была бы полной дурой, если бы не знала подноготной его первичных позывов к беседе, и то, что происходило, было для неё, видимо, забавой. В ином случае могло быть прелюдией. - Вы просите от меня невозможного, - коротко, взглянув исподлобья, улыбнулся он. - Объясняясь в известной манере, могу рассудить, что это те же люди, только разных мотивов.       Не будучи идиотом, Ридус понял, что незнакомка не против его тесной компании. Его настораживало другое: стала ли она не против или была расположена к этому изначально? - Кто вы? - не дал ей воспользоваться паузой он. - О, - она лучезарно засмеялась, шевельнув этим фибры миокарда, - а я знаю вас. - Я интересуюсь не из праздного любопытства, - проворчал добродушно Норман и пригубил виски. - Спешу заверить, что ваш автограф мне безразличен, а фанаток, если желаете найти, ищите дальше по аэропорту, - всё это она произнесла не со злобой, не с заносчивостью Скорее, поставила перед фактом. И всё-таки задела.       Так трогает порывистый ветер, хлещущий в лицо, отбрасывающий назад даже самые коротко стриженные волосы, когда мчишь на байке. Ветер, он просто существует. Он просто должен быть, потому что так велят воздушные массы, климат, так велит планета, скрипя без смазки на оси. Этот же обыкновенный, самый тривиальный ветер бросает перчатку приглашения на дуэль.       Норман обожал и мечтал уничтожить ветер в лицо.       Позже, когда её груди упруго колыхались над ним, когда длинные бёдра сжимали крепче, когда звенел музыкально голос, Норман как-то издалека, из-за тумана понимал, что быть снизу нужно уметь. Но не понимал чего-то другого. Чего-то, что откладывал на годы.       Утром на прикроватной тумбочке, где вчера влажно липли ягодицы, покоились только серьги. Июнь, 2010 год. Атланта, штат Джорджия.       Её волосы — щётка, а не отливающие красным, тёмные волны. В её ушах — капельки, а не серебристые водопады. В её глазах — прелесть, а не достоинство. В её плечах нет округлости — кости и знаки препинания веснушек. Но — она. - Мелисса... - протянул задумчиво Линкольн откуда-то сбоку и сзади, уперев руки в бока. - Не слышал о ней. - Я слышал, - ухмыльнулся Ридус. Облизнул незаметно губу. - Видел. В рекламе шампуня.       Лицо Эндрю произвело на свет сложное выражение недопонимания, и Ридус насмешливо хлопнул коллегу по цеху повыше груди: - Это шутка, конечно. Это шутка, Эндрю... - и, оттолкнувшись слегка, как лодка от берега, от плеча актёра, тронулся по направлению к женщине.       Пепельной, а не горячей.       Ему нужна была пара вещей, только пара: виски и кое-что ей рассказать.