Мальчик, плачущий во сне

Мы плачем, потому что иногда бываем недостаточно сильны для чего-то, и прячем слезы, чтобы обмануться в собственной силе; проблема была в том, что этим умением Ричард Окделл владел из рук вон плохо, а Рокэ Алва — в совершенстве. *** Ричард Окделл плачет, когда вместе с новостью о смерти отца замок наводняют десятки незнакомых ему людей, не внушающих ни доверия, ни расположения. Они, не трогая стен и комнат, все равно умудряются разрушить его опустевший холодный дом вместе с его детством одним единственным словом-титулом. Как приговор, безмолвно висит в воздухе новость, свинцовым одеялом окутывает прежде счастливый кров, уничтожает, растаптывает, разбивает. Кажется, мальчишка Ричард умирает вместе со своим отцом там, на болотах сомнительной славы, оставляя от себя лишь тень некогда светлого себя — Герцога Окделла. Мать выходит из себя, когда Ричард тянет к ней свои руки, пытаясь обнять, спрятаться, убежать от внезапно ставшего таким жестоким, таким неправильным мира, и заносит руку для удара. Шипение даже не злое — возмущенное, разочарованное, и мальчик не может отделаться от мысли, что только что совершил что-то кощунственное, даже когда его щека горит от пощечины. Слезы на миг застывают в ошалелых глазах, но только для того, чтобы секундой позднее побежать по щекам с новой силой. — Ричард. — В ее голосе нескрываемая угроза и… Герцог никогда не поймет, а воспоминания сыграют с ним злую шутку — Мирабелла напугана не меньше его; Мирабелла боится и выплескивает свой страх на детях. Тогда Ричард бежит — неведомо куда, потому что в глазах все мешается: снег, изувеченные суровыми ветрами черные деревья, ранние сумерки. Когда сил не остается, мальчик падает лицом в снег, и страх перед разгневанной его слезами матерью уступает едкому страху одиночества и темноты. Ричард вспоминает отца и лето, вдруг совершенно ясно осознавая, что никогда больше не увидит ни того, ни другого; все в нем цепенеет, останавливается, замирает, и вовсе не из-за холода. Куда там, Герцог готов замерзнуть тут насмерть, лишь бы не возвращаться назад — ему до отвратительного горько наконец осознавать, что именно уничтожили в его доме незнакомцы, и взрослеть; лишь бы вернуть все назад. Почему ничто никогда не возвращается назад? Ричард впервые плачет по-взрослому, осознанно, переживая всего себя столь ярко и живо, как никогда ранее; весь мир и сам он для себя открывается вариациями цветовых гамм: серых, убийственно-синих, мусорно-белых и черных. Быть на одном месте холодно — как, впрочем, и идти куда-то, но он все равно поднимается, студя ладони в снеге, на дрожащих ногах пытается вернуться по своим следам, но скоро путается, отчаянно понимая, что вконец заблудился — и даже неизвестно где больше: в лесу или в своем горе. В какой-то степени мальчик рад, что не знает, как вернуться — ему, по сути, некуда возвращаться: у него нет дома, потому что само его понятие уничтожили эти жестокие люди вместе с вестью об отце. Глубокая ночь больше не кажется холодной, и замысловатые тени вызывают не более, чем обыкновенное любопытство, которое пусть и не порок, а удовлетворения требует. Полное звезд небо открывается Герцогу восхитительным полотном так, что у Ричарда кружится голова; он падает, понимая, что устал, и закрывает глаза, в тонких щелях меж куцых ресниц замечая мелькающий где-то вдалеке за лысыми кустами и сугробами одинокий — совсем как он — огонек. Мальчишку легонько потрясывает, когда сознание возвращается к нему, и он сразу вспоминает эту тряску — отец много раз катал его в седле, посадив перед собой — почти как сейчас; Ричарду делается грустно, но это уже не истеричные слезы. — А вы, Герцог, умеете поставить всех на уши, — раздается за его спиной тихий усталый смешок; мальчик невольно вздрагивает, поворачиваясь насколько возможно. Свет от факела, который незнакомец держит в одной руке, отражается на его правильном и белом лице, в почти черных глазах. — Кто вы? — Куда важнее, что вы делаете так далеко от дома? — мужчина игнорирует его, полностью сосредоточившись на дороге. Конь под ними недовольно фыркает, ступая по просевшим сугробам. — Я… — Ричард замирает, не зная, что ответить: ему все кажется на диво очевидным. — У меня больше нет дома, — зачем-то вместо этого говорит он, отворачиваясь, виновато опуская голову. — Вот как? — шипит, веселясь, незнакомец, а потом добавляет так, словно эти две мысли связаны между собой: — Вы несправедливы по отношению к своей матери, Герцог. Ей тоже трудно — даже я не рискну говорить, насколько. Постарайтесь потом понять ее и простить, теперь вы мужчина в доме. Она переживает за вас. — Ей все равно. Ей не все равно. Мирабелла сбегает по ступеням парадного входа, отвешивает Ричарду оплеуху и совершенно неожиданно заключает его в объятия. — Вы спасли моего сына, — говорит женщина, и Герцог не видит, насколько бледно ее лицо и как дрожат при этом ее губы. Он не видит, как задумчиво склоняет голову незнакомец. — Я убил вашего мужа, — наконец говорит он, разворачивает коня и исчезает в ночи. Ричард не перестает плакать, как велит ему мать, но учится делать это беззвучно. *** Ричард плачет в Лаик по ночам, когда никто не видит. Подушка, тяжелая дверь и запертый замок надежно заглушают его и без того тихое сбитое дыхание, а наволочка прячет слезы, но все равно все всё знают — в Лаик не бывает секретов. К юноше не пристает злополучное прозвище плаксы, но оно читается в каждом взгляде, елозит на губах всякий раз, когда что-то идет не в пользу унара Ричарда. Ричарду трудно, и временами кажется, что вовсе не из-за излишней придирчивости менторов и свинокапитана. Гложущее изнутри чувство одиночества не покидает его и здесь. Он один, окруженный идейными врагами, и они — последние, кого бы Ричард хотел видеть среди своих врагов, и первые — в списке друзей. Противоречия сводят его с ума, вырываясь вечерами в мокрую подушку и легкую красноту у век. — Вы как открытая книга, унар, — заливисто смеется Эстебан. Несколькими днями после ему вторит озлобленный на что-то Берто; неделями после это в шутку говорит Арно, и Валентин повторяет через три месяца; перед выпуском в этом признаются оба Катершванца. *** Многое случается в доме Алвы, и Ричард, помня уроки Лаик, старается держать себя в руках, и ему это даже удается. Он не плачет, когда боль от вскрытой раны на руке едва не убивает его, почти срывается, когда проигрывает кольцо и коня, и не выдерживает, получая их обратно. Стыд берет свое и отыгрывается за упущенное. Юноша насилу глотает рвущиеся из груди всхлипы и тихо-тихо ругает себя всем, на чем свет стоит. Фундамент заботливо вбитых ему в голову и душу убеждений дает первые трещины, и от этого становится невообразимо страшно. Рокэ Алва оказывается почти не таким, каким представляется и хочет казаться — Ричард видит, и ему плохо от того, что он видит. Открывающееся ему великолепие слишком неправильно в своей правильности, слишком аморально в соответствии с моралью, слишком… слишком много этих слишком; они не умещаются на расшатанном сознании Ричарда. Ему ужасно не хочется верить, что все эти годы он жил во лжи, и он закрывается от чего бы то ни было. После семерной дуэли Ричард снова на грани, и не спасает даже Марианна; она путает свои пальцы в его волосах, утешая совершенно неверно, нарочито искренне, но хоть как-то и шутит, что должна усыновить его. За нее, наверное, тоже много раз убивали на дуэлях — должны были, потому что она достойна этого куда больше, чем он. Эстебан пусть и был ублюдком, но от мысли, что он разделил участь прежнего Герцога Окделла, невыносима. Эстебан Колиньяр и Эгмонт Окделл несопоставимы, но оба убиты одним и тем же человеком — и, кажется, без зазрения совести. *** Единственный раз, когда Ричард плачет на войне, приходится на уничтожение долины. Это не скорбь по погибшим и даже не сожаление: Рокэ Алва становится Герцогом Алвой, единолично принимая решение и беря на себя ответственность — Ричард неуверенно тешит себя, что только лишь для того, чтобы быть единственным виноватым. Ричард видит во всем случившемся кошкино проявление благородства и милосердия, которое никак не вяжется с подлостью и жестокостью свершенного страшного суда. Глаза у Алвы холодные, решительные, безапелляционные; тонкие губы плотно сжаты, волосы подставлены под ветер, а в ушах до сих пор звенит от грохота. Алва любит только вино и войну, и стоило бы догадаться по первому, что и второе будет под стать. Дарама стала пределом юношеской военной романтики, а это… на это не находилось слов. Ричард мелко вздрагивает, завернувшись в свой спальный мешок с головой, и молится, чтобы никому не взбрело в голову находить его. То, что они сделали, неправильно и преступно, и Алва только что подложил под свой трон новые тела. Алва жесток, страшен и опасен, и осознание этого заставляет Ричарда каждый раз вздрагивать. Он зажимает себе рот ладонями, кусает руку и губы до крови, лишь бы не закричать. Страх перед ленивой опасностью, которая любит тебя лишь потому, что не замечает, усиливается с каждой минутой и умирает на рассвете; Алва все тот же, а Ричарду иногда кажется, что он ловит на себе сочувствующие, снисходительные взгляды адуанов и офицерья. *** Ричард почти плачет, когда крупинки яда тают в бокале, и чувствует на щеках горячие слезы, когда кэнналийцы запирают за ним дверь, презрительно бросая наедине с его демонами. Рокэ Алва должен был умереть, обязан, и его непутевый оруженосец наконец понимает, что не может всерьез желать ему смерти. Отразившееся на лице маршала жесткое разочарование наглухо отпечатывается на сетчатке глаз, никак не желая исчезать. Ричард будто все еще стоит в трижды клятом кабинете с бокалами в руках и готовыми вырваться наружу рыданиями; Алва терпелив и, похоже, знал все заранее — он как матерый хищник, заманивающий свою жертву, хотя все должно было быть наоборот. Но прелесть охотника всегда в жертве, а жертва и есть охотник. Ричард проиграл. Это, в конце концов, справедливо, но абсолютно несправедливо, что он плачет. Так не должно быть: сколько раз он проигрывал до сегодняшнего дня и сколько раз держался, и Ричард искренне хочет верить, что все это не из-за пронзительных и печальных синих глаз. Боль от их душераздирающего взгляда чувствуется почти физически. Кэнналийцы бросают его на границе, презрительно смотря вслед понурой фигуре, и Ричард кусает губы, понимая, какой же он все-таки идиот. *** Ричард плачет после суда — это происходит как будто само собой. Юноша запирается в спальне, в обиде кусая губы. Самое время припомнить Алве все, абсолютно все: отца, насмешки, подачки с барского плеча, Катари, долину, Фабианов День, вечер в кабинете, разочарование и глухую пустоту. Алва смеется даже будучи уже приговоренным к смерти. Алва всегда смеется. Почти все время Ричард пытается перехватить его тяжелый, тягучий взгляд и каждый раз натыкается на скучающую стену ничего. Алва словно не видит его и строит глазки то Катарине, то Альдо, чем неимоверно выбешивает последнего. И Ричарда в придачу. Было бы не так обидно, одари маршал его напоследок надменным взглядом победителя, как это происходило всегда. Ричард в гневе; его сердце громогласно ухает под щитком ребер и кровь, пульсируя, шумит в ушах, подбрасывая на щеки яркий яростный румянец. Обида захватывает его с головой. Алва не замечает его, потому что забыл. *** Ричард готов рыдать навзрыд, когда старый замок хоронит под собой его мать и сестер, которые заслуживают такой участи менее всего. Боль сосредотачивается в каждой клеточке, в каждой жилке, совсем как тогда, в лесу. Но сейчас Ричард гораздо старше и — хочется верить, что — умнее, и нет никакого незнакомца, способного вывести его из темного леса, в который он забрел по собственной беспечности. Ричард вспоминает их улыбки и лица, желая самому оказаться под замком — да что угодно, только бы они остались живы. Он молится и плачет, просит вернуть все назад, но чуда не происходит. Чуда никогда не произойдет, потому что даже Создатель не умеет исправлять такие ошибки. Ему не в чем винить себя, и все же он это делает, старательно комкая в кулаках простыни и одеяла, унимая насилу бешеные попытки уничтожить все вокруг — ему некуда деть свою злость и боль, потому что ничто не вернет их. Ему теперь некуда бежать, а еще очень стыдно за оставленную семью: какой бы она ни была, она все-таки семья. Теперь у него нет темного леса, нет матери, которая даст по шее и обнимет, нет незнакомца, который спасет. «Я убил вашего мужа». Давным-давно позабытые слова всплывают в голове лишь для того, чтобы Ричард сжал полоску побелевших губ еще плотнее — теперь ему точно никто не поможет. *** Ричард плачет, когда убивает Катари. Его руки дрожат, и фамильный кинжал едва не падает на залитый кровью пол. Пока это всего лишь шок, и осознание собственной ничтожности придет потом. Что-то ломается в юноше, когда некогда святая для него женщина умирает: он больше не может запираться, не может отрицать очевидное, но он уже наломал достаточно дров, чтобы не смотреть назад. Катарина убивает в нем все его принципы, а он убивает Катарину. *** Ричард плачет, понимая, какая же он все-таки неблагодарная скотина, только когда попадает в Лабиринт и едва не погибает от когтей Изначальной Твари. Он уже не скрывает своего голоса, он стонет, хлюпает носом, почти кричит, шепчет, молит о чем-то вроде помощи, которой не заслуживает. Он не должен ничего чувствовать, потому что у такого, как он, сердца нет и не может быть в принципе, и все, что с ним приключилось — приключилось только по его инициативе и вине, — но он чувствует и — о, боги! — КАК он чувствует! Ненависть, боль и отчаяние разрывают его изнутри, скручивают внутренности, окончательно убивают рассудок — и лучше бы, чтобы не-Альдо разорвал его где-нибудь там, в своих угодьях. Кто-то усиленно хочет, чтобы Ричард Окделл мучился бесконечно долго, и в глубине того, что он всегда считал душой, он согласен. Лабиринт головокружительно одинаков со всех сторон, и вроде все еще нужно куда-то идти, спасаться, но Ричард уже не хочет — он устал хотеть выжить и, только выжив, понял, что сделал это совершенно напрасно. Ричард сидит в черном углу на стыке стен, сам чернее некуда, уткнувшись носом в колени и тихо вздрагивая, когда на крики не осталось сил; интуитивно он прячется от собственного одиночества, не желая и думать, что и боль в его сердце, и вот это вот — ненужные проявления того, что он не может сдаться. Даже после смерти он продолжает бороться за собственную бесполезность. Темный лес, в который он себя загнал, нескончаем и таит опасности за каждым кустом. Никто не ждет его назад. Никто не придет ему на помощь. Только теперь Ричард в полной мере может оценить эту отвратительную аллегорию своего детства. Его предупреждали, но кто ж будет слушать?.. Бесконечность тянется и тянется, но проклинание себя и своих грехов заканчивается, когда тяжелой поступью что-то надвигается все ближе и ближе. Ричард больно бьется головой, непроизвольно подавшись назад, и мелко дрожит, непослушными губами шепча бесполезные молитвы. Трепещет в дальнем конце коридора тусклый огонек, и страх пронзает юношу, непроизвольно стирая все прочие просьбы смерти. Все не закончится так просто, думается, не зря же Тварь в итоге осталась с носом. Есть шанс, что его не заметят — подумаешь, чего только в Лабиринте не случается, но даже смерть в нормальном мире не прибавляет Ричарду сообразительности. Он прячет голову в ладонях, складываясь пополам, напрасно прячется, сам понимая, насколько нелепы его попытки. Пыльные старые ботинки останавливаются в паре шагов от него — факельный свет высвечивает застарелую грязь на сбитых носках. Мир вокруг замирает, и звенящая тишина оглушает Ричарда на несколько минут. Он не знает, сколько времени проходит. — А вы, Герцог, умеете поставить всех на уши. Ричард не верит в то, что слышит, в то, как слышит, в то, что вообще происходит. Судьба отрывается на нем по полной и, судя по всему, решила закончить играть с ним под аккомпанемент болезненных галлюцинаций. Юноша сильнее стискивает голову ладонями, пальцами дергая себя за волосы, но эта боль только добавляет реалистичности происходящему. — Тебя нет, — бессвязно, бредяще срывается с разбитых губ, — тебя нет, тебя нет, тебя нет. Что-то падает, свет за веками меркнет, и сильные руки вырывают Ричарда из пучины его отчаяния куда-то вперед, в крепкое плечо и грязный плащ. Юноша шмыгает носом, и реальность распадается со звоном на мириады осколков, оставляя после себя только его и Рокэ Алву, нашедшего его в этом аду. Мужчина мягко баюкает Ричарда, стискивая его за то и дело вздрагивающую спину одной рукой, другой — приглаживая всклокоченные волосы. — Вы… здесь, — все, на что хватает Ричарда перед тем, как тот срывается на плач. Рокэ терпеливо ждет, положив голову на плечо своего непутевого оруженосца. — Как же я виноват. — Виноват. — Вы ненавидите меня. — Ненавижу. — Но вы все равно здесь. — Здесь. Ричард кусает губы, окончательно потеряв счет времени, чувствуя, как вместе со слезами уходит и весь невообразимый груз угрызений совести; он все еще виноват, но готов простить себя — а это куда сложнее, чем добиться чьего-то прощения. — Почему вы пришли? — глотая всхлипы, спрашивает Ричард, сгребая в ладони полы замызганного старого плаща Рокэ. — Зачем… нашли меня? Мужчина легко качает головой. — Не держи себя, — его голос необычайно глух, — слезы никогда не были проявлением слабости. Я здесь, с тобой, потому что так надо. Ричард осторожно отцепляется от маршала и поднимает на него зареванные глаза, давно привыкшие к темноте. Алва словно постарел на несколько лет: щеки впали, кое-где блестит седина, хотя и не исключено, что это лишь игра воображения. Алва смотрит на него устало, внимательно и тревожно, но это не тот взгляд, как был в кабинете, кажется, целую вечность назад. Ричард видит, как плещется в этой невообразимой синеве так долго отвергаемая им нежность, и впервые за все время она не вызывает отвращения к самому себе. Потому что так надо. — Вы ведь тоже плакали, — тихо говорит Ричард, словно это само собой разумеющееся: герцог Алва не знает, что такое слезы, но не Рокэ. — Много раз. — Расскажите мне. Взгляд Рокэ меняется — теперь в нем сквозит что-то, очень и очень похожее на робость, а голос непроизвольно дрожит. — В детстве довольно много. Когда брат пугал гальтарскими тварями. Когда первый раз сбежал из дома, а потом получил от отца. Когда едва не утонул. Когда чуть не разбился о камни, прыгая с утеса. Потом тоже. Когда погиб брат. Когда умер отец. Когда я убил твоего отца. Когда погиб Джастин. Когда мы уничтожили долину. Когда ты попытался отравить меня. Когда ты погиб. Это похоже на правду, которую Ричард никогда не хотел слышать, но все же услышал, и слишком многое сразу становится понятным. — Вы и сейчас плачете, — почему-то говорит юноша, осторожно касаясь щеки Рокэ, и тот перехватывает руку, ловит своей, невесомо целует подушечки пальцев, словно соглашаясь. Без слов. Ричард поддается мимолетному порыву и прижимает мужчину к себе, подобно тому, что делал тот минутами ранее. — Вы всегда знали, когда я плакал. — Ты как открытая книга, ты знал? Ричард смеется, а потом произносит донельзя серьезно: — Давайте выбираться отсюда, Рокэ. *** Проблема никогда не была проблемой, потому что Рокэ Алва видел глазами, а Ричард Окделл — сердцем.