Часть 1
5 февраля 2017 г., 22:37
Канда не помнил себя и почти не сознавал происходящее. Мыслей не было, он не знал даже собственного имени, не понимая, почему вообще должен что-то знать. И даже в те редкие часы, когда болезнь ненадолго отступала, возвращая хотя бы зрение, он не видел перед собой ничего, кроме пустых белых стен и, временами, лица странного незнакомого человека с пронзительно зелёными глазами.
Он не имел и малейшего понятия о том, как именно оказывался в этой комнате, не помнил, чтобы куда-то ходил и что вообще такое это «ходить». В какой-то момент боль просто начинала слабеть, а потом уходила вовсе, принося долгожданный покой вместе с этими самыми стенами, глухой тишиной и лицом человека, который молча сидел напротив и смотрел на него в ответ. Кем он был? Зачем приходил сюда? Чего хотел? Канда не знал. Не хотел и не мог знать. Не думал. Даже имя не имело значения — в конце концов, он не знал и своего собственного. Странный человек пристально смотрел на него, не шевелясь и не произнося ни звука, но даже если бы произнёс, Канда всё равно вряд ли смог бы его услышать. В голове было пусто, и он просто смотрел в ответ — так же пристально, почти не моргая. Смотрел, пока очередной приступ в конце концов не захлёстывал его с головой, возвращая в собственный тошнотворный мир, поневоле кажущийся куда более реальным, чем совсем не похожая на него белая комната и незнакомый человек с зёлеными глазами.
В мире Канды не было красок. Не было даже света. Всё пространство вокруг занимало бескрайнее грязно-серое болото, заполненное жидким песком. Перемешанная с ним вода была густой и вязкой, она лениво колыхалась, бурлила, расходясь широкими кругами волн и заставляя сотни застывших на её поверхности угольно-чёрных лотосов неспешно покачиваться в обманчивом спокойствии. Солнца не было, ветра тоже. Небо же постоянно скрывало непроглядное тёмно-серое марево из смеси тумана и пыли, застилая всё пространство до линии горизонта. Душный затхлый воздух с запахом гнилых водорослей был настолько плотным, что мешал дышать, забивая лёгкие грязью. Канда не чувствовал запахов, просто знал, что это место пахнет именно так. И он тонул. Каждый раз оказываясь здесь, в самом центре зыбучего песка, медленно и неотвратимо погружаясь в густую бесцветную жижу. Тела не было, как не было и ощущений, он всё ещё мог только смотреть прямо перед собой, опускаясь всё глубже, и густая болотная вода, радуясь добыче, начинала бурлить сильнее, обступая его, вздыбливаясь волнами, набрасывалась, стараясь поглотить как можно скорее. Поднимаясь выше, лизала губы, норовя попасть внутрь, подбиралась к носу и ушам. Бывшие когда-то безобидными и, пожалуй, даже красивыми цветами, похожие на пауков угольно-чёрные твари собирались в одну шевелящуюся кучу вокруг него, по лицу заползали на голову, впивались в глаза, выцарапывая и выедая глазные яблоки, при этом не лишая жертву зрения, но давая каждым нервом прочувствовать дикую животную боль, от которой всё тело билось в агонии, содрогаясь. Не выдерживая, он открывал рот, чтобы закричать от боли, и вода, наконец находя лазейку, тут же заполняла носоглотку, заставляя несчастного захлёбываться жидким песком и собственным предсмертным хрипом.
Во время таких припадков Канда исчезал, растворяясь в иллюзорной боли, переставая видеть и реагировать на реальность, в которой его, заходящегося рваным криком, в полубессознательном состоянии скручивали и волокли обратно в сторону палаты, оставляя за спиной испуганные зелёные глаза странного человека. Который, однако, через какое-то время появлялся перед ним снова.
Канда не считал дни и не имел часов. Он не знал, питается ли, делает ли вообще хоть что-нибудь ещё. Всем, что он мог вспомнить, было это серое болото, пара часов наполненного мучительными кошмарами сна и эти глаза, до следующей встречи с которыми в его мире, кажется, проходила целая вечность. После бесконечных пыток такие встречи казались слишком короткими, но вместо разрывающей на куски боли они приносили с собой покой и тишину. Этого было достаточно.
* * *
Лави помнил всё. До самой последней секунды. Его не было рядом в день, когда время оборвалось и всё вдруг стало таким, как сейчас, но всё, что было раньше, он помнил в мельчайших деталях и не собирался забывать до последнего вздоха. Хоть кто-то же из них должен помнить, правда? Он не знал, чего именно ждёт от этих встреч, зачем приезжает в клинику каждый чёртов день, чтобы два часа просто изводить себя этой мучительной тишиной и видом совершенно пустых, хоть и по-прежнему любимых глаз Юу, его милого Юу, когда все врачи в один голос твердят, что надежды на малейшее улучшение нет и уже не будет. Каждая такая встреча была пыткой, а главное, по сути не имела никакого смысла, но рыжий просто не мог, не мог по-другому. Не из-за чувства вины, жалости или чего-то такого. Просто Юу был Юу, даже сейчас, он был жив и был здесь, совсем рядом, пусть всего на пару часов в день, этого было вполне достаточно. Конечно, нет. Сегодня японец снова сидел напротив него, невидяще глядя прямо перед собой, но при этом будто пожирая гостя внимательным взглядом, почти не моргая, изучая. Как, впрочем, делал во все дни, когда приходил в сознание, если нынешнее его состояние вообще можно было так назвать. Несмотря на неподвижность, глаза были тем, что за полгода, пожалуй, изменилось меньше всего, и Лави, вздохнув, поспешил сконцентрировать взгляд на них, старательно игнорируя остальное. Вид болезненного измождённого тела, коротко остриженных и небрежно взлохмаченных иссиня-чёрных волос, царапин и синяков на лице и шее каждый раз приносил ему почти физическую боль, о которой Юу никак не должен был знать даже сейчас. С горечью поджав губы, он подался вперёд, упираясь локтями в стол, чтобы быть ещё хоть немного ближе. Пальцы по привычке скользнули на другую половину стола, где раньше могла лежать чужая прохладная кисть с тонкими длинными пальцами, которые так любили касаться усыпанной бледными веснушками кожи, но теперь руки пациента оставались безразлично опущенными на колени, а подходить к нему строго запретили врачи, так что в последние несколько месяцев всё, что оставалось его единственному гостю — это царапать ногтями разделяющий их деревянный стол и в очередной раз без особой надежды вглядываться в чуть раскосые и такие привычно синие глаза, избегая назойливых и совсем не уместных воспоминаний о том, как совсем недавно эти глаза так до неприличия довольно щурились, выдавая наслаждение невесомыми поцелуями в шею, а ресницы брюнета так мило щекотали губы, когда доходила очередь и до них. — Юу... — не выдерживая, в очередной раз выдохнул он тихо, игнорируя ещё один запрет врачей, потому что молчать было выше его сил. — Юу...? За несколько месяцев он ни разу не дождался ответа, но самым мучительным было совсем не это. Молчаливое общение могло продолжаться чуть меньше или чуть дольше обычного — сегодня, к примеру, продлилось почти три часа, — но окончание таких встреч было одним и тем же. Они всегда заканчивались приступами. Сжав трясущиеся руки в кулаки, он снова наблюдал, как Юу, его Юу, безвольно ссутулившись, заваливается на бок и без сознания падает в объятия врачей. Видеть это было по-настоящему невыносимо, но Лави, за полгода научившись, наконец, сдерживать слёзы, всё равно с упорством трёхлетнего ребёнка провожал больного глазами и так же упорно возвращался в эту комнату на следующий день, чтобы пережить всё по новой. Дождавшись, когда за врачами закроется дверь, рыжий устало вздохнул и направился к выходу для гостей. За прошедшие месяцы он пережил многое, но сейчас, всего сутки назад похоронив деда, своего последнего кровного родственника, Лави действительно был на грани: за полгода одним махом потерять всех, кого любил — только и оставалось, что вскрыться самому. И всё же Юу был жив, даже находясь в больничной палате без надежды на выздоровление, и нужно было совсем чокнуться, чтобы бросить его вот так, просто вскрыв вены, как школьница, особенно сейчас, когда потратил столько времени, чтобы найти лекарство. Если бы только он хоть немного в этом преуспел. Может, тогда уже сегодня смог бы насладиться тем потрясающим, запредельным по уровню скепсиса выражением лица Юу в ответ на новость о новоиспеченном преемнике Магистра сверхсекретной секты, к которой, как оказалось, принадлежал его дед. Да, эта реакция определенно стоила любых усилий, так что сдаваться было слишком рано.* * *
Он задыхался. Снова. В бесчисленный по счёту раз встречая смерть в этом ненавистном бесцветном мире. Не пропускающий свет, наполненный ядовитой пылью душный затхлый воздух, казалось, окружал его со всех сторон, подступал к горлу, сдавливая шею в цепких невидимых пальцах. Тело не двигалось, по самую шею погружённое в застывший бетон, еще недавно бывший жидким, перемешанным с водой и грязью песком. Он давно не чувствовал ни ног, ни рук, и сейчас мог только в отчаянии вытягивать шею, задирая голову как можно выше в попытке вывернуться из мёртвой хватки. Умирать, пусть в сотый по счёту раз, было всё так же до ужаса страшно, так же дико, а главное, больно. Окруживший жертву туман сгущался, становясь почти осязаемым, зажимал горло в тиски, заставляя судорожно хватать ртом и носом провонявший гнилью, лишённый кислорода воздух, исходить сдавленным хрипом и собственной чёрной кровью из смятой трахеи и десятков передавленных мышц. От дикой боли и асфиксии темнело и мутилось в глазах, он умирал, уже не пытаясь спастись и желая только поскорее провалиться в спасительное забытье, но сознание не ускользало, будто намеренно продлевая его страдания. В конце концов, пытка заканчивалась, сменяясь либо новой порцией нейролептиков, либо следующим кошмаром, следующей смертью, и так без конца. Канда не думал о том, кто он, почему он здесь, почему всё так и когда эти пытки закончатся. В его жизни вообще не было вопросов. Были только чёртово болото, чёртова пыль и чёртовы лотосы. И ещё, иногда, белые стены и незнакомый человек с пронзительно зелёными глазами — единственным цветным пятном в его мире, лишённом красок. Тот человек больше не появлялся. Канда по-прежнему не имел часов и не считал дни, не знал, как часто тот приходил раньше, сколько времени длилось пребывание в комнате и его собственный странный покой. Минуту? День? Год? Любое из этих слов было просто набором звуков, как и само слово «время». Но какими бы долгими ни были моменты покоя, они казались слишком короткими в сравнении с тем, что за ними следовало. Проведённые в бреду часы сливались в одну бесконечную полосу, замкнутый круг из грязно-серого цвета и боли, но если раньше ей хоть иногда приходил конец, то теперь конца не было. Он бесповоротно сошёл с ума. Заходясь в срывающемся крике, Канда широко распахивал глаза в надежде покончить с кошмарным сном, но от этого не становилось легче. Реальности не было. Даже с открытыми глазами он видел перед собой не потолок больничной палаты, а то же вонючее болото и сотни проклятых, похожих на огромных пауков угольно-чёрных лотосов, будто вырезанных изнутри прямо на поверхности глазного яблока. Пронзительный зелёный цвет, который он и раньше видел так редко и в какой-то другой утопичной реальности, быстро вытеснялся из памяти, терял краски, сливаясь с серым маревом его привычного мира и забываясь. Может быть, его иллюзией был тот самый человек с цветными глазами, он и его пустая белая комната, а не этот тонущий в грязи бесцветный мир? Если так, Канда, возможно, предпочёл бы остаться в ней и никогда не возвращаться в реальность. Но пока он был неспособен даже просто мыслить — только смотреть, прямо перед собой.* * *
— Доктор Сирлинс, я собираюсь забрать Юу домой. Где нужно подписать? — Что? — лицо главврача в буквальном смысле перекосило от подобной наглости. — Мистер Букман, вы же образованный человек и должны понимать, что в таком состоянии... — Я прекрасно понимаю, Док. И думаю, что дома ему будет лучше, — Лави без труда натянул на лицо максимально доброжелательную из своих фальшивых улыбок. — Отказа от госпитализации будет достаточно? И мне ведь помогут довести его до такси? Поставив ровную каллиграфическую подпись на ещё тёплом, свеженапечатанном листе бумаги, он наградил человека в белом халате очередной обворожительной улыбкой и, развернувшись, вышел в коридор. Хотелось бы ему и в самом деле быть настолько же уверенным в своём решении и в этой, очевидно, бредовой затее, как он изо всех сил старался показать в кабинете врача, но в этом самом деле Лави Букман не верил в сказки, исцеляющую силу веры и сомнительные конторы, обещающие панацею от всех несчастий. Может, заразился от вечного скептика Юу за столько-то лет? Если и нет, какой наивный идиот, живущий в середине двадцать первого века, вообще может поверить, что внезапно оказался наследником Верховного Магистра тайного Общества Историков и Летописцев? Вы что, серьёзно? — Данный случай не является исключительным, и мы способны помочь вашему, э-э… другу, господин Букман. Однако подобные ритуалы применяются исключительно в отношении членов Общества, их родственников и, э-э… супругов. Вы понимаете, к чему я веду? — Нет, к сожалению, я по-прежнему совершенно не понимаю, о чём вы, господин Стэмпинг, — деланно вежливо улыбнулся его собеседник. — Вы знаете, дед за всю жизнь не говорил мне ни слова о каких-либо сектах, которые он мог бы возглавлять. Как и о том, что это почётное право однажды перейдет ко мне. — Однако он достойно подготовил вас как своего, э-э… преемника. Ваша работа Доктора исторических наук в высшей степени достойна внимания. Как, впрочем, и ожидалось от, э-э… кровного родственника Верховного Магистра. Мастера Общества с нетерпением ждут, когда вы вступите в наши ряды и, э-э… займёте свой пост. — Что ж, если и так, — Лави упрямо стиснул зубы — кого-кого, а идиотов он не любил, особенно когда те совали нос, куда их не просят, или пытались выставить идиотом его самого, — если мой дед был этим вашим Магистром и мог всё на свете, что мешало ему вылечить Юу ещё полгода назад? Ну же, раскройте мне великую тайну! — Как я уже сказал, — прямой, будто палку проглотил, сухопарый старик в тёмном костюме оставался невозмутим, начисто игнорируя саркастический тон, — ритуалы применяются исключительно в отношении, э-э… членов Общества и их семей. Что же касается наследия… Я полагаю, господин Букман, вы были осведомлены об отношении Верховного Магистра к вашему, э-э… другу, и этой, так называемой, э-э… связи? Как и о некотором, э-э… упрямстве Магистра в подобных вопросах. Смею предположить, он намеренно умолчал о вашем праве, однако само это право, э-э… сохранено за вами непреложно. Как и возможность использовать документы, методики и прочие, э-э… блага Общества. К примеру, — на всякий случай добавил он, так и не дождавшись видимой реакции, — для помощи вашему, э-э… другу. Рыжий едва заметно нахмурился, не без труда сдерживая гнев. Всё сказанное по-прежнему куда больше напоминало бессвязный бред сумасшедшего, чем конструктивный диалог двух адекватных взрослых людей. Необходимость тратить на это время в непонятном месте, с виду совсем не похожем на цирк, выводила из себя, но куда больше злил подобный, столь откровенный шантаж. Что и говорить, религиозные фанатики, как правило, полными идиотами не являлись и, конечно, знали, на что давить, не особенно, впрочем, это скрывая. — Если вы такие же, как мой дед, зачем просить меня стать новым Магистром? Чтобы сделать таким же ублюдком, который в итоге свихнётся на своих дурацких книжках и просто бросит Юу одного умирать в психушке? Это и есть ваш метод лечения? — Вы — прямой потомок и единственный наследник, э-э… вашего деда, господин Букман. Однако не следует забывать, что вы — не он. После вступления в ранг вам достаточно будет, э-э… дать нужные распоряжения. Любой Мастер почтёт за честь исполнить их и сделать для вашего, э-э… друга всё, что только возможно. Или невозможно. Это звучало как слишком неудачная шутка, настолько же противореча здравому смыслу, как и попытка убедить его в том, что какие-то «историки и летописцы» способны исцелить Юу от болезни, которую наука давно признала неизлечимой. Чем, интересно, они вообще собирались ему помочь? Вслух зачитать все тома Британской Энциклопедии? В любой другой ситуации Лави уже давно послал бы «горе-целителей» с их недюжинной фантазией ко всем чертям или просто развернулся и молча ушёл, чтобы провести время с куда большей пользой, например, найти по-настоящему эффективный способ лечения этой дряни, а ещё лучше — нового врача, который согласится за это взяться. Вот только ни новых способов, ни новых врачей, похоже, давно не осталось, и рыжий, за полгода бесплодных поисков почти успевший достичь крайней степени отчаяния, был готов пойти уже на что угодно и поверить хоть в самого дьявола, тем более теперь, когда со смертью деда в его жизни действительно не осталось ничего и никого, кроме Канды Юу, что он боялся бы потерять. — Так что я должен делать? День воссоединения Лави Букман представлял совсем не так, но нервничал уж точно не меньше. Как ни крути, на восторженное предвкушение это чувство походило мало, но было, конечно, и оно. Спустя почти полгода по другую сторону стола в идиотской, больше похожей на тюремную камеру белой комнате для гостей одна только возможность касаться прохладной, болезненно бледной кожи, держать Юу за руку вопреки банальному здравому смыслу делала его совершенно, по-глупому счастливым. Ставших их единственной формой общения долгих пристальных взглядов на этот раз не было — японец крепко спал, уронив голову на чужое плечо. Тощие, почти костлявые руки были всё так же безвольно сложены на коленях, перетянутые тугими больничными ремнями в районе запястий, что называется, от греха подальше. Если не опускать на них глаза, удавалось почти не думать о том моменте, когда двойная доза снотворного закончит действовать и перейдёт в новый приступ, с которым рыжему на этот раз придётся каким-то образом справиться самому. Он и правда не думал об этом, стараясь подольше продержать в сознании невесомое и почти безвозвратно забытое чувство счастья, а заодно получше запомнить столь редкий момент, когда Юу позволил себе заснуть в транспорте, причём на его плече. За почти десять лет такого, пожалуй, не случалось ещё ни разу. «Вам следует забрать вашего, э-э… друга домой, господин Букман. Место, где он пребывает сейчас, не лучшим образом, э-э… воздействует на его разум, угнетая волю. Ваша же главная задача — напротив, пробудить его ум. Любая, э-э… элементарная реакция на внешний мир будет значить, что ваш, э-э… друг готов к следующей ступени, лечению. К этому моменту вы, как, э-э… Верховный Магистр, сможете самостоятельно распорядиться его, э-э… судьбой». Пока сам Лави очень смутно понимал, какой реакции должен ждать и что вообще заставило его в конце концов согласиться на столь бредовую авантюру. Возможно, обычный гипноз, который так любят в разнообразных религиозных сектах. А может, увиденное и услышанное за неделю, позже проведённую им в «штабе» странной конторы, «чудодейственные» методы которой, как оказалось, больше всего напоминали обыкновенное иглоукалывание и медитации, что хотя бы не выглядело, как сеанс призывания дьявола или представление в цирке. Что ещё? Возможно, простое отчаяние и упрямо бьющаяся в висках тупая надежда, что Юу всё-таки можно вернуть.* * *
Что-то изменилось. Очнувшись после странного и такого короткого сна, в котором, вопреки обыкновению, не было ничего, кроме сплошной темноты, абсолютной тишины и ставшего непривычным ощущения покоя, Канда снова оказался в своей серой реальности. Своей, но уже другой. Небо посветлело, а может, посветлел смог, застилающий всё пространство над горизонтом, включая и этот самый горизонт. Теперь он был больше похож на густой белёсый пар или туман над водой, и это не было хорошо или плохо, просто… иначе. Зыбучего песка не было, вместо него — обычная болотная вода, грязно-серая, заросшая водорослями и всё такая же затхлая и воняющая гнилью, как раньше. Неспешно качающиеся на её поверхности чёрные лотосы выглядели такими же обманчиво безобидными и прекрасными, но очень недолго. Стоило воде в очередной раз подняться к его подбородку и начать лениво облизывать щёки, спеша прервать недолгий момент покоя, как крупные угольные цветы вокруг него рассыпались на миллиарды взвившихся в воздух мелких мошек, мгновенно облепивших его со всех сторон, заполняя каждый свободный миллиметр плоти, садясь прямо на глазные яблоки, десятками забиваясь в нос. Канда снова кричал, тут же захлёбываясь собственным криком и мутной зелёной водой, потоком хлынувшей в рот, спеша побыстрее прикончить его. Боль, отвращение, ужас, снова боль, и так по кругу, без конца. Тот человек вернулся. Когда очередной приступ закончился и боль отпустила, сменив одну реальность другой, его пронзительно зелёные глаза были здесь, они смотрели на Канду в упор, как и когда-то, принося то странное и почти желанное чувство покоя вместе с одинокой, где-то на грани сознания, мыслью о том, как он рад увидеть их снова, даже если всё это только иллюзия. Он по-прежнему не помнил себя и этого человека, не знал, как двигаться, говорить или есть, способный только смотреть прямо перед собой, но и этого было достаточно, пока зелёные глаза смотрели в ответ, такие яркие и такие непохожие на его чёрно-бело-серый мир. В последнее время их как будто стало больше. Он всё ещё не имел понятия о том, сколько времени длились приступы, а сколько — промежутки между ними. Времени просто не было, не было дня и ночи, часов или минут, он не знал и не смог бы ответить, что значило каждое из этих слов, просто казалось, что в жизни внезапно стало чуть меньше боли и чуть больше цветов. Да, наверное, так. Кроме зелёного, постепенно появились другие. Красный, синий, жёлтый… Даже стены комнаты, в которой он оказался, больше не были белыми, она сама была совсем не похожа на прежнюю, но это не имело значения. Ничего больше не имело значения, кроме отсутствия боли и этих зелёных глаз. Странный, неизвестный, но уже почти знакомый человек уходил и снова появлялся, чтобы встретить его немигающий взгляд, и даже когда он пропадал с поля зрения, Канда каким-то образом чувствовал его присутствие, а главное — своё присутствие в этом мире. Или в иллюзии, но эта иллюзия была намного лучше реальности, которая всё равно рано или поздно брала над ним верх, заставляя стены светло-голубой комнаты терять свои краски, затягиваться знакомым водянистым туманом, постепенно сменяясь привычной грязно-серой болотной жижей и сотнями обманчиво безразличных угольно-чёрных цветов. Он боролся, пытался бороться, до последнего вглядываясь в расплывающиеся очертания комнаты и того человека, игнорируя сгущающийся, лишающий красок сумрак, вслушивался в неразборчивый отдалённый шум звуков тающей перед глазами реальности, лишь бы не замечать до боли знакомого плеска воды в собственных ушах. Иногда сознание всё же возвращалось, позволяя хоть немного отсрочить очередную смерть, прежде чем новый приступ боли неотвратимо накрывал его с головой.* * *
Лави устал, вымотался и морально, и физически, и в любых других возможных смыслах этих двух слов. Ужасно хотелось спать, а ещё выпить, чего-нибудь покрепче и побольше, чтобы хоть на пару часов забыть обо всём и просто расслабиться, но исполнить это желание удавалось редко. Да и какой толк, если потом не сможешь нормально проспаться, а утром и без того квадратная с похмелья голова от диких криков будет только больше раскалываться на части, не говоря уж о том, что пока ты соображаешь, куда бежать, Юу успеет в очередной раз расцарапать себе лицо? Знаем, проходили. Никто не говорил, что будет легко, но рыжий явно переоценил себя, решив, что сможет справиться со всем один. И продолжительные приступы галлюцинаций, всё так же преследующие японца изо дня в день, вопреки ожиданиям, стали далеко не самой тяжёлой частью их совместных будней в доме, который они несколько лет назад выбирали вдвоём. Спустя почти два месяца, проведённых вот так, самым утомительным рыжий, пожалуй, назвал бы банальный уход за больным, который по-прежнему не мог ни ходить, ни есть. А ещё необходимость улыбаться. Не потому, что это могло как-то помочь — Лави просто не мог по-другому. «Вы должны постоянно быть рядом, господин Букман. Смотрите на него, говорите с ним, говорите постоянно, делайте, э-э… что угодно, чтобы ваш, э-э… друг чувствовал ваше присутствие и тянулся к вам. Астральное тело этого человека пребывает, э-э… за пределами нашего мира, и Мастера Общества не смогут, э-э… дотянуться до него до тех пор, пока оно не вернётся в, э-э… необходимые пределы. В данный момент помочь ему сделать это можете только вы, его, э-э… друг». «Мастер, заканчивайте ломать комедию», — не выдержав, оборвал рыжий, криво усмехнувшись, — «вы ведь прекрасно знаете, что Юу — мой законный муж. Или свидетельство о браке показать?» Болтать он любил и болтал так много, как только мог, стараясь заполнить каждую минуту тишины. Судя по отсутствию малейшей реакции, японец вряд ли хоть что-нибудь слышал, так что когда заканчивались темы, Лави просто нёс всё, что приходило в голову, комментируя то, что делает в данный момент, рассказывая сюжеты самых идиотских книг или фильмов, которые посмотрел, пока любовник «валялся» в больнице, пел песни, при этом выбирая что-нибудь наиболее идиотское в надежде на то, что если однажды Юу всё же поймёт текст, то на такой бред он уж точно не сможет смолчать. Даже странно — когда-то рыжий жаловался на вечное ворчание этого самого японца, а теперь мечтал о нём не меньше, чем о поцелуях. За такое желание их автор наверняка в тысячный раз назвал бы его мазохистом. Если бы только мог говорить. Он бы и смог, Лави был уверен, когда-нибудь точно смог бы, потому что прогресс был, и за два месяца дома он составлял больше, чем за полгода, проведенных в стационаре. Всё шло так, как обещал лысый старик, Мастер Стэмпинг, а после и другие мастера, которых он успел узнать, бывая в штабе Общества практически каждый день. Их знания и уверенность подкупали, но куда больше подкупал живой пример и почти живой взгляд Юу, уютно устроившегося в гостиной их же собственного дома. Наверное, только поэтому рыжий в конце концов согласился пройти чёртову церемонию Посвящения. Если идти, то идти до конца, правда? В очередной раз примерив просторную тёмную мантию, он подошёл к дивану, где после выписки поселился японец, с удовольствием наблюдая, как тот, помедлив, поднимает голову в поисках его глаз — ещё месяц назад он едва ли мог двигать даже зрачками, и каждое такое изменение Лави с гордостью записывал на свой счёт. Привычно и немного устало улыбнувшись, он с готовностью ответил больному мягким взглядом и новым негромким монологом в пустоту, любуясь неизменным синим цветом радужки и позволяя японцу в последний раз получше разглядеть свою. Как и в любой бредовой секте, на посвящении он, конечно, должен был принести жертву. Но если это могло вернуть Юу к жизни, он готов был отдать хоть всего себя целиком. Мазохист, да? Пусть тот сам скажет ему об этом хоть миллион раз, когда придёт в себя.* * *
Тот человек ушёл. Снова. Канда не знал, сколько прошло часов, дней или лет, почти всё время пребывая в одном бесконечном приступе бреда, в котором не было ничего, кроме всё той же болотной жижи, вонючего смога и дикой боли. Он почти привык умирать здесь, в этом сером мире, но это, к несчастью, не делало каждую следующую смерть хоть немного менее мучительной, так что даже когда странный человек вернулся и боль, наконец, отступила, оставляя вокруг только светлые стены комнаты и чужой пронзительный взгляд, отдалённая, едва различимая мысль о том, что иллюзия покоя скоро исчезнет окончательно, только отчётливей проступила в мозгу. Зелёный цвет слабел и мерк, вместо двух глаз сегодня он видел только один, и это пугало гораздо сильнее, чем чёрные лотосы и туман на воде. Канда не знал, кто он, не помнил ни своего прошлого, ни странного человека перед собой, но если его воспалённый, измученный бредом мозг и мог хоть чего-то желать, так только того, чтобы этот человек остался. И он, и эта иллюзия — самое реальное, что было у него в этом странном подобии жизни. Человек улыбался, Канда же мог только смотреть в единственный пронзительно зелёный глаз, не замечая, что из его собственных по щекам почему-то льётся вода. От наполнившей их влаги изображение расплылось, теряя чёткость, и он, решив, что начинается новый приступ, не задумываясь, вытянул руку навстречу, касаясь чужой щеки в попытке удержать иллюзию как можно дольше, прежде чем всё закончится и мир снова потеряет цвет, на этот раз навсегда.* * *
P.S. Тонкие прохладные пальцы скользнули по шраму на месте правого глаза, сдвигая на бок пряди густой рыжей челки: — Чёртов кролик-мазохист, — наклонив голову, Канда коснулся губами чужой скулы, ворча скорее по старой привычке, чем действительно от недовольства, — в следующий раз просто оторви себе голову целиком, чтоб не мучиться. — Ну эй, — хихикнул Лави и принял наигранно важный вид, — поосторожней, смертный, ты разговариваешь с Верховным Магистром. Прояви же хоть каплю почтения. — Не только разговариваю, но ещё и успешно трахаю, — с готовностью ухмыльнулся тот, невесомо скользя кончиками пальцев по бедру любовника, дразня. — Господин Магистр чем-то недоволен? — Господин Магистр счастлив, как никогда, — в ответ улыбнулся Букман, зарываясь пальцами в отросшие до плеч тёмные волосы и притягивая парня к себе. — Поцелуй меня наконец, господин Муж Верховного Магистра. — Если это ранг в вашем кружке мазохистов, то у меня для него недостаёт лишних глаз. — Это ранг в твоём паспорте, Юу, для него хватит и одного пальца, — в качестве доказательства рыжий с насмешкой продемонстрировал японцу обручальное кольцо на правой руке. — Ты поцелуешь меня или нет? — С почтением или без? — усмехнулся Канда, наклоняя голову и легко касаясь чужих губ. — Ну Юум-м-м…
