Сыграем в "I-love-you"?

      Санс сидит посреди комнаты, на стуле в гламурный ромбик из страз, и медленно курит, держа на коленях любимую гитару Меттатона. Костлявые пальцы перебирают струны без особой цели, барабанят по одной из цветастых наклеек, скелет стряхивает пепел на пол, качая головой в такт постукиваниям по гитаре. Санс вдыхает дым с наслаждением, зажимает сигарету зубами и перекладывает на другую сторону рта.       Меттатон стоит в проеме, сведя брови к переносице, скрестив руки на груди. Стоит так уверенно, будто позаимствовал у Санса его тапочки, а не дурацкие босоножки на огромном каблуке. Сансу кажется, что это ходули, обвивающие тонкими веревочками лодыжки робота, как у куклы Барби. Скелет усмехается, щелчком сбивая пепел. «Испорченная Барби» — отличное название для какой-нибудь песни, которую можно будет играть, терзая холеные струны белой гитары. И заставлять Меттатона петь.       Робот не злится. Он молча наблюдает, сползает по дверному косяку, обняв металлические колени. Протягивает обутые в ходули ноги к скелету, словно желая оказаться ниже его — в кои-то веки. Меттатон мог бы подойти ближе, мерно стуча — и наслаждаясь каждым звуком удара платформы о пол — каблуками, наклониться и прошептать Сансу что-то ледяным тоном. Что-то такое, за что робот обязательно получит пощечину. Но он не делает этого, а лишь садится и, склонив голову набок, смотрит на скелета.       У Санса нет легких, потому дым скользит вдоль шейных позвонков, проходит между ключиц и где-то у ребер становится невидимым, рассеиваясь по комнате. Меттатон с жадностью вдыхает неприятный, чуть резкий запах сигаретного дыма, закрывая глаза. Сигареты не вредят скелету, лишь убивают его и без того странный голос, делая хриплым, ни на что не годным. У робота может быть голос оперной певицы, когда он этого хочет.       А он хочет — крики во время скандалов, громкие стоны, что значат и «помогите!», и «продолжай!». И редкие песни под собственную гитару, что в костлявых пальцах начинает непоправимо фальшивить и путаться в нотах. Новый клуб дыма бьется о реберные кости, распадается на несколько клубов и пропадает. В комнате прокурено, но открывать окно никто не торопится, а на полу растет кучка пепла. Сквозь завесу дыма Меттатону кажется, что он начинает лучше видеть.       Робот поднимается, пошатываясь на своих босоножках, как детеныш жирафа, медленно переставляя ноги, идет к скелету. Зарабатывает пустой взгляд и поворот головы — чуть выше подбородок, чуть медленнее стук костлявых пальцев. Меттатон усмехается, обхватывая лицо Санса ладонями и картинно наклоняется, держа спину идеально прямой. — Сыграем в «I-love-you», детка? — звук идет откуда-то из груди, а не из горла. Санс клацает зубами, отталкивая робота.       Он подцепляет острым краем кости наклейку, царапает ее ровно на середине. Царапина получается настолько глубокой, что навсегда остается на корпусе, как и множество других. Санс иногда жалеет, что на металлической «коже» робота не остается ни синяков, ни ссадин. Даже крови нет. Радует только одно — Меттатон не любит боль.       Но терпит, даже когда Санс магией бросает его о стену, когда перед глазами от удара вспыхивают звезды и на несколько секунд отключаются двигательные функции. Слишком чувствительный металл царапают острые кости, окруженные синеватым магическим свечением… Скелет не может удержаться от еще одной отметины на гитаре, вымещая на ней что-то вроде неприязни. В зубах умирает сигарета. — Лучше в «я-ненавижу-тебя», — смеется Санс, отбрасывая окурок куда-то в сторону. Меттатон хмурится, садясь у ног скелета.       Роботам вредно дышать сигаретным дымом, нагружать голосовую систему и любить скелетов, едва доходящих им до плеч. Вредно, но, кажется, необходимо и вошло в привычку. Как красить ногти, радуясь своей встроенной амбидекстрии, чтобы потом скрыть их под перчатками. Меттатон убирает с лица мешающую челку, щурится, разглядывая Санса.       Им не стоит играть в «я ненавижу тебя», ведь эта ненависть окутывает их, как одеяло, которое приходится делить, отдавая друг другу по очереди. Повисает на языках в невысказанных оскорблениях, подколках и угрожающем шепоте в самое ухо. Который, наверное, должен настраивать на игру, однако Меттатону страшно — но не настолько, чтобы не прошептать что-то в ответ.       Санс берет первые аккорды своей еще не известной даже ему самому песни, сосредоточившись на гитаре, а не на дыме, который проникает сквозь ребра и выходит наружу, чтобы потом нырнуть обратно, поддаваясь дуновению неизвестно откуда взявшегося сквозняка. Меттатон вздрагивает, нервно теребя кольцо на среднем пальце. В его голове совсем другая мелодия, робот выстукивает ее зубами.       Разве это его вина, что игру в ненависть можно вполне назвать любовью, если делишь дом, гитару, постель с одним и тем же монстром? Меттатон привыкает к боли, клацанью зубов вместо ласкового шепота. Привыкает стонать так, будто зовет на помощь, хотя знает, что никто не поможет. Хотя Санс тоже его любит. Не дает курить, пить дешевый алкоголь — да и дорогой тоже — будто его ненависть на секунду сменяется заботой.       Санс отставляет гитару, потеряв в одночасье к ней всякий интерес, наклоняется, грубо обхватывая узкий подбородок робота костлявой рукой. И целует, нет, кусает губы Меттатона, заставляя приоткрыть рот и подчиниться. Проникает горьким языком, неприятно стуча зубами о металл. Робот закрывает глаза и обхватывает обеими руками запястье Санса, все еще сжимающее его подбородок. — Я готов сыграть, — хрипло отвечает скелет, — У всякой игры есть свои правила. — Скажи, что любишь меня, — горько смеется Меттатон, вытирая губы рукавом. Санс облизывается, раздумывая над этими словами.       И вдруг говорит это. И больше ничего не может идти по-прежнему.