L.E.D.

L.E.D.

Часть первая.

Can you see it’s just the beginning, And I know I’ll fall and keep on crawling to the Guilty pleasure of my own, ‘Cause you are my Polaris, I know. «Ginger Snap5» «Polaris»

      Холодно. Как же в этом проклятом всеми богами мире холодно.       Я поёжился, старая тонкая куртка совсем не грела. На занесённой снегом улице зажигались фонари. Один, другой, третий… Последний вспыхнул прямо над головой, и от меня появилась тёмная, скукожившаяся от холода тень. Выбившаяся из-под капюшона прядь волос покрылась инеем.       Я вытряхнул из пачки сигарету, чиркнул зажигалкой. Ещё раз. На пятый или шестой наконец-то затрепетал слабый огонёк. Затянулся совсем не полезным дымом, эта крошечная искра на кончике сигареты была единственным источником тепла. Выдохнул, пополам с паром.       Окна в университете напротив ещё светились, иногда двери выпускали одного-двух задержавшихся студентов или аспирантов. Я ждал.       Наконец, когда часы на руке, переведённые для моего удобства в суточный режим, показали две двойки, он вышел. Такой маленький. Тощий. В нелепой шапке с завязками, в трогательных сапожках и дутой курточке ярко-жёлтого цвета, что придавало ему сходство с птенчиком. Ну иди, иди сюда, цыплёночек. Заметил, ускорил шаг, точнее, засеменил по сугробам.       Сейчас поздоровается и спросит, давно ли я его жду. И я скажу, что недавно. Хотя стою здесь едва не с обеда.       Так и есть, он снова мне верит. И, как всегда, убегает вперёд, я вижу концы его полосатого шарфа, завязанного так по-детски, поверх курточки. Кажется, он сейчас обернётся и скажет: «А мне мама не разрешает с тобой гулять».       Ну как гулять. Эта пара кварталов вниз по улице, немного около реки, поворот и всё. Но они — только мои. Только для нас двоих. Я слишком долго добивался этого.       Смеётся. На лицо падают отсветы гирлянд. Город уже украсили к празднику. Как и в прошлом году, и позапрошлом, и много лет до этого. Но всё же сейчас атмосфера особая. Каждый вечер теперь — праздник. Нетрезвая компания на противоположной стороне улицы поёт про колокольчики, хотя с их исполнением это скорее похабная песня. Скоро канун Рождества.       Мы познакомились прошлым летом, в один из тех самых деньков, когда все выбираются на пикники к реке. Я обратил внимание на мальчишку, выглядящего очень жалким, и гогочущую компанию рядом. Да, это показалось им смешным — стащить вещи у явно более слабого парня и издеваться над ним. И никто на пляже не вмешивался. Многие наблюдали. Как будто это цирк уродов. Мерзкие, самодовольные лица.       Я просто подошёл и вежливо попросил шутников отдать имущество. Они послушались. Не знаю, что сыграло свою роль — то, что у меня татуировка «рукава» и во всю спину с изображением шипов и роз, то, что я вежливо попросил, или то, что у меня через всё лицо огромный шрам, «подарок» от отчима на моё семнадцатилетие.       Я протянул мальчишке скомканный рюкзачок, и он, наконец-то, успокоился. Вокруг улыбались не зря — пока он бедствовал, вещи из рюкзака украли.       Мальчишка трясся, всё твердил про новенький навороченный мобильник. Сам понимал, что вызывать полицию уже поздно — кого искать, воры уже сбежали. Я помогал ему собирать разбросанные мелкие предметы, не обращая внимания, что на нас смотрят, и думал о том, что какие родители отпускают пацана одного. А потом понял, что он просто мелкий, но никак не маленький.       Я отдал ему свою куртку, которая повисла мешком, — холодало, и предложил проводить, а заодно поговорить с его родителями. В самом деле, он же не виноват. Пока мы шли по берегу до подъёма, где я бы мог безопасно доставить свою довольно тяжёлую скутеретту на дорогу, я узнал, что паренёк живёт совсем недалеко отсюда.       Было сухо, его кеды быстро покрылись пылью, а слёзы — высохли. Как будто куда-то опаздывая, он бегал вокруг, поторапливая меня, время от времени разглядывая. Останавливая свой взгляд на моём лице чуть дольше, чем надо. И это было правильно.       За три года я привык к такому вниманию. Раньше отшучивался про «украшение мужчины» и «хорошо, хоть глаза остались и рот, есть и видеть могу». Потом перестал. Всем наплевать, в сущности. Важно выразить сочувствие. Им. Выразить. Для них и важно. У меня от этого шрам ни на миллиметр не уменьшится и не посветлеет. Маленькие дети более искренни — пугаются, плачут.       Единственный парень, кроме птенчика, кто мне не посочувствовал, — татуировщик. У нас с ним было даже нечто вроде дружбы, как я думал, мы проводили вместе, пока он работал, часы. Такие татуировки, как у меня, работа не на один вечер. Тогда у меня был период отрицания и саморазрушения, все свои деньги я убил на эти узоры из роз. А потом нашёл свои фото в одной из соцсетей. И поддерживали репостами и оценками не работу мастера. Уродца со злым лицом.       Тогда я обиделся. Сейчас мне всё равно. Снимайте хоть для каталога зоопарка. Вам это нужнее. Вам это поможет для собственной самооценки, что и так ниже плинтуса из-за бесконечных таблоидов, что вы листаете, и передач по TV, что вы смотрите. А есть тот, кто хуже вас. Тот, кто точно гаже. С такими чувствами на обезьян ходят смотреть.       Естественно, меня прогнали от дома, спасителя. Я не гордый. Я сел и уехал. Но как-то само повелось, что в последние тёплые дни лета провожал его с пляжа. Стрекотали насекомые. Он всегда шел впереди, наверное, чтобы лишний раз меня не видеть, и его голос звенел в воздухе. Хвастался новым мобильным, тем, что удалось пробиться в институт и «детство кончается». Я смотрел на его тоненькую шейку и думал о том, какой он в сущности одинокий.       Родители, которым вечно некогда, просто откупались от него. Даже никакой живности ему не завели. Ровесники его явно дразнили. Но он словно не замечал этого и не унывал, без умолку рассказывая о том, в какой чудесный универ его приняли, и как ему хочется на занятия. Я молча кивал, хоть он этого и не видел, я учился там уже третий год и переживал, что некоторые курсы для архитекторов будут на цокольном этаже, где зимой жутко холодно и сыро. Не похож он был на человека с крепким здоровьем.       Лето умерло. Осенью меня вежливо попросили всё-таки на пары его не сопровождать. И вообще не видеть. Со скрытой такой угрозой. Понятное дело, как благополучный элемент я не выглядел. Может быть, навели какие-то справки о моей семье. Но жить без голоска птенчика, без его мелких проблемок и крошечных радостей я уже не мог. И выкрал время после занятий, когда мог быть с ним.       Вот как сейчас. Из подворотни вылетает порыв кусачего ветра, птенчик утыкает нос в шарф и плотнее прижимает к себе тубус с чертежами. Я бы понёс за него. Просто хотел до его руки дотронуться, до перчаток хотя бы. Я не могу это сделать. Я для него просто «подушка безопасности» — в меня можно выговориться, со мной можно никого не бояться, я и так уже самый страшный. Не знаю, почему он разрешает мне за собой ходить, не знаю, почему не замолкает, хотя я ни звука не издаю.       Дорога изучена до боли. Я знаю все хитрости, все повороты, как сделать так, чтобы идти как можно дольше. Сегодня это не сложно, птичка на тоненьких ножках бегает от витрины к витрине, показывает мне разложенную внутри замануху, ненужные вещи по псевдоскидкам, я киваю, улыбаюсь, но близко к стеклу не подхожу — не хочу видеть, как выглядит улыбка на моём лице. Жильцы окрестных домов и постоянные покупатели провожают нас взглядами, полными узнавания. И тихого презрения. И вас с наступающим, спасибо.       Вот и тот самый миг, ради которого я и живу, наверное, вообще, ото дня ко дню, ненавидя выходные. Человек-птичка останавливается около входа в свой дом, у резной калитки, которая сейчас украшена разноцветной электрической гирляндой, такой, что сначала медленно, а потом быстро-быстро-быстро, и поворачивается ко мне.       Всего пара секунд, когда он смотрит на моё лицо, таким немного удивлённым взглядом серо-зелёных глазищ, чтобы сказать мне «пока». Наверное, мама учила его, что прощаться, не глядя на собеседника, невежливо. Сомневаюсь, что это приятно.       Вот и сейчас он смотрит. Немножко дольше, чем обычно, потом отводит глаза и тихо пищит о том, что мы могли бы на выходных сходить куда-нибудь. Канун Рождества. Суббота. День рождения человека, который мне незнаком, да и никому не знаком из живущих. И всё равно его день рождения все празднуют, и верующие, и неверующие. С истерией распродаж, поздравлений, украшений ёлок, подарками.       Не могу отказаться. Это как праздничное чудо. Это как свидание. Птичка улыбается и бежит по дорожке в дом. Я некоторое время смотрю на цепочку следов, на то, как на кухне загорается свет, а потом разворачиваюсь и ухожу обратно в свой холодный мир.       Безуспешные поначалу щелчки, огонёк сигареты. Давно пора заправить зажигалку. Множество рухнувших планов. Рождество — самый прибыльный день. И если с доставками я днём успею, то со своими «личными клиентами» повстречаться, увы, не судьба.       Солидный пробой в моём финансовом положении. Я засунул руки в карманы поглубже и почти бегом направился к стоянке. Сегодня-то всё успею. И, пока есть время, попробую уплотнить расписание. Доставка товаров с почты, некоторых магазинов, мелкие поручения, — даже двух собак иногда выгуливаю, — не сложно, хотя, кажется, я многих одиноких домохозяек в одних халатиках, настроенных игриво, отучил смотреть в лицо курьерам.       Для «ночной» профессии моё лицо не имеет значения, клиенты смотрят на меня, как на хищника, важно то, что ниже шеи, или вообще ниже пояса. Как выглядит тот, кто прижмёт их к кровати или нагнёт и хорошенько трахнет, без прелюдий и особых изысков ночью, выкурит пару сигарет потом и выпьет бокал-другой, им не важно. Некоторых наоборот, заводит — может, в их фантазиях я бандит-насильник. Мясо. Тело. Животный секс.       Как же их много, а это я ещё только с мужчинами работаю. И одиноких, и тех, что играют роль примерных мужей и отличных работников. Худые, толстые, красивые, некрасивые. Всякие. В основном из большого города рядом. Телефон, адрес, кодовое имя. Всегда глупое. Некоторые даже встречали меня в масках. Я говорю, что это необязательно. Я не запомню их лиц. Они все одинаковые.       Беру не очень дорого, но пристойно, работаю хорошо. Только без рук, ок? И да, только в презервативе. Спасибо. Можно выполнять несложные капризы — страстно порычать, постонать, или заломить клиенту голову назад, покусать немного, поиграть в насилие. Платите деньги. Дополнительные деньги.       Это работа. Удовлетворение приносит редко, разве что на выходных я иногда позволяю своей очень грязной фантазии представить на месте какого-нибудь опрятного клиента моего птенчика. Всего на несколько секунд. Хватает для вспышки оргазма и угрызений совести до понедельника. Нельзя. Грязно. Шипение змеи. Мне любить его — не дозволено. Особенно так.       С неба срывается снег, когда расщёлкиваю замок на скутеретте. Старушка недовольно фырчит, но я знаю — она исправна, ухожена. Просто с характером. И очень не любит зимнюю погоду.       Отмечаюсь в офисе, с наслаждением застёгиваю рабочую куртку, которая теплее моей собственной, надвигаю на глаза кепку. Грею руки стаканом с шоколадом. Заказов много, но набираю ещё дополнительных. Хочу сводить птенчика куда-нибудь. И всё равно, и без новогоднего «обслуживания», мне должно хватить, чтобы выкупить подарок. Я его уже купил по кредитной карте и сам доставлю. Утром, под дверь, как грёбанный Санта.       То, на что у семьи птенчика, без сомнения, хватит денег, но не заботы — его родители думают, что архитектор это вроде художника. У меня немного другой профиль, коммуникации, так что меня греет мысль, что, в призрачной вероятности невозможного будущего, птенчик будет руководить строительством домов, а я — обеспечивать их водой, газом, светом…       И всё же я разбираюсь, выбрал не столько дорогой, сколько лучший из многих аналогов набор архитектора-дизайнера. Импортный. На этой неделе уже смогу осмотреть и упаковать красиво. Непременно с розовым бантом. И в дурацкую фольгу с оленями, такую аляповатую, красно-зелёную. А как же иначе, без этого и праздник — не праздник.       Проезжая мимо больницы, по кольцу с разнаряженной елью, бросаю взгляд в тускло светящиеся окна палат. Сколько раз меня посещала мысль, что если мама умрёт, мне, да и ей, будет намного легче. Да, я плохой сын. Но и она уже измучилась с этими трубками и капельницами. Я знаю, чего бы она хотела. Выпить хорошего виски и умереть.       Отравление метиловым спиртом и ещё какой-то дрянью. У запойных это бывает. Может, и я виноват. Не уследил, не отобрал. Работал ночью, и она никогда не интересовалась, в качестве кого. Если я — плохой сын, то весь в мать. Компания таких же запойных, некачественный алкоголь. В результате для неё — слепота, отсутствие части кишечника, ожоги. Почти кома. И, как назло, опять курс лечения. Под праздники.       Вчера в торговом центре, когда забирал доставку, уже набралась приличная очередь из детишек к очередному ряженому под Санту аниматору. Я тоже встал, не знаю, зачем — мне на Новый год даже трезвые родители в качестве подарка не доставались. Дети подрасступились, я, как нужно, подошёл, сел на подлокотник кресла — на колени к Санте теперь нельзя никому садиться, все боятся педофилов, — убедился, что тот, после стандартного и шутливого: «И что же ты хочешь в подарок, мальчик?», разглядел меня как следует, и произнёс достаточно громко, чтобы слышали дети, но не достаточно, чтобы их родители: «Я хочу, чтобы моя мама умерла».       В очереди заплакали. Несчастный аниматор убеждал детей, что я очень плохо себя вёл в этом году. Я прошёл по торговому центру, двери распахнулись, и в лицо ударил снег. Вы просто не знаете, сколько стоит один день в палате интенсивной терапии, лекарства. Никаких пособий не хватит.       Это было вчера. Сегодня я бы уже так не сделал, сегодня я самый счастливый человек. Он. Пригласил. Меня. Сам.       Кажется, я улыбался, как дурак, всё время, пока развозил заказы. Наверняка, не переставал это делать и работая с «особыми» клиентами. Потому что когда переступил порог своего маленького родительского дома, как всегда, мрачного и холодного, всё так же был счастлив.       Мне снилось жаркое лето. Где-то далеко, в стране снов. Не здесь. Блестящие брюшки деловитых стрекоз, тонкие шелестящие листья рогоза. Берег с серо-бежевым песком и крутым спуском к зеленоватой воде. Мой маленький любимый, весь в солнечных брызгах, мокрые волосы прилипли к шейке. Смеётся, ныряет, зовёт меня с собой. И, поскольку это сон, я соглашаюсь. Захожу к нему, ближе, ближе, касаюсь его загорелого тела, вижу его огромные глазищи, прижимаюсь, вижу, как раскрываются мне навстречу его розоватые губы, вижу…       Просыпаюсь. Под тёплым пледом жарко, на постельном расползается пятнышко. Очередной «мокрый» сон, как будто я прыщавый подросток. До звонка будильника осталось шесть минут. Отвратительно. Зато есть время на душ.       Струи воды еле тёплые, экономлю. Зато стряхнул с себя сонное наваждение. В реальности я ни разу специально не касался его кожи. Ни разу не ходил с ним наедине в безлюдных местах, прикрываясь тем, что надо сторожить его вещи. Или нужно домой. Чтобы не спугнуть. Чтобы он ничего не заподозрил. И самому не сорваться.       Но теперь я останусь с ним на целый чудесный вечер. Могу не сдержаться. Постараюсь, но не уверен. И как так вышло вообще? Почему мне эта идея раньше в голову не пришла?       Будильник звонит, я кидаю в него чем-то, как какая-нибудь малолетняя истеричка. Эти дни до сочельника будут мучительны.