L.E.D.

      Всё же цвет «виридиан» мне идёт. По крайней мере, ощущаю я себя просто мальчиком на миллион, когда меня слушают четверо мужчин, а я нет-нет и брошу взгляд на собственные запонки. Потому что они — самые неподходящие к костюму и, несмотря на то, что драгоценные, на них нарисованы… цыплята. Дорогущий костюм, кожаные туфли, стрижка как у кинозвезды и запонки с цыплятами. Ладно, проехали. Если птица и его птенец решили, что это охренеть какая смешная шутка, то они неправы. А если это тонкий намёк на то, что я сам ещё — желторотая пичуга, то очень даже да.       Во время доклада главное — не улыбаться. И дело не в том, что это людей пугает, и даже не в специфике товаров, некоторые наименования которых всё же приходится произносить. Дело в том, что троих из этих мужчин я жёстко драл в задницу не далее, как пару месяцев назад, а последний — отец птенчика. Встреча, вообще-то, сугубо неформальная, мы без галстуков и не в основном конференц-зале.       Если я когда-нибудь соберусь становиться доктором наук, напишу диссертацию на тему корреляции девиантного полового поведения и материального благосостояния. Короче, деньги развращают.       Вот тот, что слева — у него есть дочь, и он обожает лёгкий BDSM. А так он заведует розничной торговлей в нашем и соседнем городе, без его росчерка ни одна старушка даже предметы рукоделия не продаст. Тот, что от мистера Птицы справа — о, этот любит очень специфический вид секса, не то чтобы очень извращённый, но с массой ритуалов. У кого на что стоит, воистину. Оказывается, промышляет акциями и заинтересован.       А третий никто иной, как сын мэра. И сестра птенчика оказалась права. Он — гей. Тот самый парень, который хотел со мной встречаться. Вот так, господин Наэйдр, вы и проебали самого завидного жениха в городе. Не отказали бы — миллионером бы были, шикарным альфонсом. Кто ж знал, кто ж знал…       Я понятия не имел, действительно. Всегда съёмная квартира, обычная оплата. А на жопе ни у кого не написано, кто чей сын. И, тем более, у меня уже есть самый лучший в мире муж. Тоже с очень небедным папой. Но это — приятный бонус, а не самоцель.       Так, сосредоточиться, не веселиться. Могу поспорить, они понятия не имеют, что все меня голым видели, каждый думает: «бля, как неудобно получилось, лишь бы никто не узнал».       Сын мэра ведёт себя чуть иначе — прожигает меня глазами, совершенно, похоже, не слушая. Да ему и эта тема — до одного места, просто папику заниматься таким несолидно, а вот сыночку — в самый раз. Он точно знает, чей теперь я зять, а, может, и птенчика лично. И это его: «почему не я?» повисло в воздухе, но меня совершенно не напрягает.       Кажется, я именно сейчас, посматривая на свои нелепые запонки, осознаю полностью разницу космических масштабов между самым лучшим сексом с влюблённым в тебя человеком и лёгким, почти дежурным поцелуем того, кого любишь ты. Не в пользу первого.       Птенчик так трогательно переживал за меня, чтобы я не облажался, как будто от этих обсуждений моя жизнь зависит. На самом же деле всё давно решено, эта встреча — не более чем формальность. И организована только с одной целью.       Старый пёс привёл щенка в стаю и хочет его показать остальным. И от того, насколько у этого щенка крепкие клыки, зависит и оценка. А у меня они пиздец какие крепкие. На одном написано «родственность», на другом «шантаж». А на нижних — «уверенность» и «компетентность», но эти у многих есть. А ещё эти клыки со змеиным ядом, но я демонстрирую их только слегка.       Вопросов мне никаких не задают, что только подтверждает мою версию о показушности этого собрания. Вежливо прощаюсь, предоставив материалы на рассмотрение, выхожу подышать и покурить на улицу. Мне, наверное, нужно прикупить пальто, потому что в костюме и в куртке я смотрюсь жутко по-дурацки.       Чиркаю зажигалкой, и только тогда смотрю по сторонам, а надо было бы несколько раньше. Потому что птенчик и не подумал дожидаться меня в машине и, пока я разглагольствовал, слепил у входа на клумбе снеговика едва ли не с себя размером и с гордостью мне его демонстрирует.       Обычный снежный человек, руки — палочки, глаза — камушки, нос — ветка потолще. Казалось бы. Только у этого — отметина через лицо, проведённая не то кирпичной крошкой, не то соком ягод. Шрам. Стало быть, это я. Хорошо, что морковь или корень сельдерея не воткнуты спереди в нижний шар.       Непосредственность, как она есть. Любимый обнимает меня, оставляя мокрые снежные пятна на моей рубашке. Собираюсь выбросить сигарету, но птенчик ловит мою руку:       — Ничего, кури.       — Но ты же не куришь, — мягко улыбаюсь.       Пожимает плечами:       — Да мне всё равно.       — А если я тебя поцелую?       Хитро-хитро смотрит:       — Не знаю…       Естественно, я не упускаю шанс. Намного лучше, чем курить. Вкусней, полезней, и исключительно успокаивает нервы. Кстати, это первый наш «настоящий» поцелуй с тех пор, как я вернулся. До сих пор до конца не верится. Слишком хорошо для меня. Я этого — не достоин. Но слава всем высшим силам, что у любимого другое мнение. То ли ума в нём оказалось побольше, чтобы простить за то, в чём частично и сам виноват. То ли это само чувство вины и сказывается. Его же не поймёшь, а откровенный разговор у нас точно не склеится.       Оторвавшись, чмокаю его в покрасневший нос. Фыркает, трёт перчаткой. А я запоздало оглядываюсь на окна. Так и есть, нас заметили. И, что досадно, сын мэра. Разобрать выражение лица парня — невозможно, стекло слегка зеркалит, но можно догадаться.       Никакой жалости или сострадания. Так уж вышло. Есть понятие «любит — не любит», не совпало. Такие дела.       Зато сошлось — вот с этим запорошённым снегом ванильно-вишнёвым ангелом и, если я ещё чуть-чуть это обдумаю, меня счастье задушит.       — Знаешь, — тыкается в меня головой, как ребёнок или котёнок, — не звонить тебе мне Бек посоветовал.       Так. Я найду и убью его. Найду и убью. Рядом с Сэм положу, честно. Нет, ну надо же какая сволочь. Ещё и сочувствовал мне!       — Мне кажется, слушать советы — плохая идея, — ворчу.       — Наверное, — отвечает любимый, — но в этот раз помогло.       — В смысле?       — Забудь, — тискает меня.       — Не-а, нет. Я хочу знать, чего тебе ещё насоветовали!       Я не злюсь. Я обдумываю холодную месть. И если сестра птенчика просто ошиблась в расчётах, то полукровка явно террорист!       — Ну хватит тут нежности разводить, — мистер Птица, выходя, хлопает меня по плечу, — поехали, одобрили всё.       — А как же «поздравляю»? — спрашиваю ему вслед.       — Поздравляют только тех, в ком не были уверены.       Идёт на стоянку, хмыкнув при виде снеговика. Но он уж точно привык к подобным выходкам сына.       — Не слушай его, — вмешивается птенчик, — поздравляю!       Чмокаю его в макушку. Хотя его отец прав. Не с чем меня поздравлять, не моя заслуга. Всё же мне есть ещё, чему учиться и куда расти.       — Что теперь? — спрашиваю, сев на заднее сиденье, рядом с птенчиком.       — Получишь полный контроль за ассортиментом, когда откроем физические точки — одобришь дизайн, — отвечает мистер Птица, — я, если честно, сам не понял процентов шестьдесят из того, что ты нам втирал, а остальные — тем более. Что такое «драконы»?       — Э-э-э… ну…       — Ладно, не хочу знать. Если ты считаешь, что нам необходимы эти «драконы»… да хоть кони.       Прыскаю в кулак.       — Что, кони тоже продаются? — изумляется.       — У нас — нет, — отвечаю сквозь смех, — дорогие. Только частично.       — «Драконы» тоже не дешёвые!       — Дизайнерские, — пожимаю плечами.       — На мой страх и риск, на мой страх и риск, — мистер Птица выруливает с автостоянки, смотря назад по-мужски, повернувшись, через заднее стекло.       — Под мою ответственность.       — Мой сын тоже под твою ответственность, — а на меня смотрит в зеркало заднего вида, — чтоб больше никаких эксцессов, понял?       Киваю. Да понял, понял я. Хотя сам бы на его месте мне же бизнес не доверил. Но, видимо, понял, что птенчик от меня не отстанет, что ему ни говори и ни внушай, значит, придётся продолжать из меня человека делать. Да и верят ещё в силу реабилитационных клиник. Хотя лечение там так, немного ломки сняло и только.       — Блин, как будто дочь замуж отдал, — бормочет.       Птенчик пихает его в плечо:       — Пап, прекрати. Обсуждали уже.       Не сомневаюсь. Ох, представляю, как тебе досталось, маленький. Всё же для любого родителя, даже самого терпимого и любящего, узнать о не совсем традиционной ориентации ребёнка — это удар. Крушение собственных эгоистичных надежд, которые так или иначе возлагаешь на своё чадо. Особенно на мальчика. Особенно единственного. Может, именно поэтому у него теперь появилась «официальная» сестра. Надеюсь, что и у меня когда-нибудь получится стать им чем-то навроде сына. И, кстати, неплохо было бы со своей настоящей матерью поговорить.       — Выгружайтесь, — мистер Птица останавливает у моего дома, — живите, как хотите. Но ты меня, надеюсь, услышал?       — Услышал, — подтверждаю.       А ведь рискуют. Конечно, мне при выписке понаписали в карте всяких умных слов, лишь бы я не возвращался. Как и всем остальным пациентам. Может, и насчёт изнасилования действительно не в курсе — любимый-то искренний, но если уж что скрыть захочет — сумеет. Непонятно только, зачем он это вообще скрывал.       Дом, как я и подозревал, холодный и неприветливый. Разувшись и сняв куртку, первым делом прибавляю отопление, чтобы нам и не замёрзнуть насмерть, и купаться в тепле. По сравнению с ванной комнатой в доме птенчика, да даже в доме Бека и Чара, моя — проигрывает, но, надеюсь, вдвоём мы там поместимся.       Впрочем, я не уверен, что мы вообще до неё доберёмся в ближайшее время, потому что птенчик, едва я снимаю пиджак, перехватывает мои руки на пуговицах рубашки и тихо просит:       — Можно… мне?       Интересно, существует ли такая причина, по которой я могу это не разрешить? Чудной он. Нет, чудесный.       — Всегда… хотел, — смущается.       Ну да. Редко когда я позволял себе являться на встречу с ним в чём-то другом. Признаться, я вообще из дома в футболке выхожу преимущественно только мусор выбросить.       Аккуратно расстёгивает пуговицы сверху вниз, мне очень странно. Это ещё одна из вещей, которую мне никто не делал. Я всегда раздеваюсь сам, иногда — быстро, иногда — нарочито медленно, дразня. Кажется, каждый день с любимым будет приносить какие-то открытия.       — Ауч.       Распахнув рубашку, птенчик увидел свежий шрам. Осторожно дотрагивается кончиками пальцев:       — Большой!       — Мне будет приятней услышать это же о другой штуке, пониже — чуть нагнувшись, мурлыкаю ему на ушко.       Мило краснеет, убрав руки от моей одежды. Запонки приходится расщёлкнуть самому, бросить на столик. Следом за ними летит и рубашка, а сам я подталкиваю любимого к дивану. На нём есть пледы, да и в целом ему там будет явно комфортней, чем на кровати. Я боюсь, что простыни после кровавой насильственной оргии там некому было менять.       Отвлечь поцелуем, прижать к спинке дивана, затем — осторожно уложить под себя, окружить его, поймать… да, я озабоченный. Я соскучился. Я, чёрт возьми, уже с неделю не трахался, это почти рекорд. Эгоист? Да не совсем. В мои желания входит сделать любимому намного приятней, чем себе. На этот раз — нежно. Чтобы он почувствовал себя любимым. Важным. Был в безопасности. Отвоевать назад хотя бы часть утраченного доверия.       И, в общем-то, он мне это позволяет, охотно избавившись от свитера и футболки, только вот…       Сто́ит мне только осторожно сжать его попку, погладить — вырывается, дико взбрыкнув, заехав при этом коленом мне в живот, вскакивает, отбегает к стене. Я уже понял.       — Тихо, маленький, — не делаю никаких попыток приблизиться, — тихо. Я не буду.       Закрывает руками лицо, сползает по стене, садится на пол.       — Прости, — тихо говорит.       Во всех его страхах виноват только я. И больше никто. Только я умудрился добавить к его и так расшатанному психическому состоянию новые фобии. И, кажется, только я и могу с этим помочь.       Сажусь с ним рядом, обнимаю за плечи, зарываюсь лицом в пушистые ванильно-вишнёвые волосы.       — Всё, успокойся. Не будем. Оденемся и пойдём в магазин. У нас дома из еды — только кофе и лёд в морозильнике.       Перехватывает мою руку, трогает татуировки. Старается глубоко дышать. Видно, что сознательно борется с панической атакой. Наконец почти шепчет:       — Так странно… нашем доме.       Чмокаю его в макушку, притягивая чуть поближе. Пусть посидит, успокоится. А я в очередной раз напомню себе, куда надо совать свои похотливые желания, и на какую глубину.       У птенчика звонит телефон. Неуместно, но он рассеянно отвечает:       — Да…       Слушает, потом отдаёт мне:       — Опять тебя. Чар.       — Ты охуенно невовремя, давай потом? — сразу выдаю.       — Бек у тебя?       — Нет, должен быть у тебя, — раздражаюсь.       — Если ты живой, то приезжай, — отвечает мне Чар на другом конце.       И его голос мне не нравится. Пугающе не нравится.       — Что с Беком?       Я сразу беспокоюсь. Тот может выкинуть что угодно. Хоть ещё раз самоубиться.       — Не знаю, — отвечает блондин, и это по-настоящему пугает, — приезжай.       — Хорошо, куда?       — Ну… к Сэм, короче.       — На кладбище?!       Темнеет уже как бы.       — Если ты думаешь, что я шутки шучу…       — Еду, — бросаю трубку.       Поднимаюсь, искать, во что переодеться.       — Что-то случилось? — птенчик тянет меня за одежду.       — Ничего страшного, маленький, — убеждаю, — поссорились, наверное. Поеду, помирю. Оставайся.       — Хорошо, — кивает, уже совсем успокоившись, — я пока что-нибудь с едой придумаю.       — Приготовишь кофе со льдом? — стараюсь не выдать своей тревоги.       — В магазин схожу! — насупливается.       — Два квартала налево отсюда, не потеряйся, — треплю его по волосам.       — Не маленький! — разглаживает устроенное мной безобразие.       — Маленький, — дразню, но не зло. — Маленький мой.       — А кажется, что не я, — дуется, пока ищет свою футболку.       Переодевшись в джинсы и абы какую майку, обнимаю его, целую в щеку:       — Только ты, солнышко, только ты.       — Ой, — пихается, — не сюсюкайся.       — Ну и ладно, — уже я притворно обижаюсь, — ну и не буду.       Ухожу, даже не выпросив поцелуя в дорогу. Ну и что, что он парень. Хочу и сюсюкаюсь! А нечего быть таким миленьким!       Скутеретта фырчит тоже обиженно, как живое существо. Ну ещё бы, девочка, я о тебе не забочусь совсем, даже под навес не загнал. Как ты ещё терпишь, подруга, не представляю. Наконец, заводится, и я искренне рад, что снега сегодня нет.       Где находится кладбище, помню лишь приблизительно, но замечаю на одном из перекрёстков указатель, на арабском и английском, указывающий на молитвенное место и этот самый погост.       Машина Чара обнаруживается сразу у центральных ворот, сам он — нервно курит рядом.       — Что? — паркуясь, спрашиваю.       — Пошли, — бросив окурок под ноги, отвечает блондин, — Бек пропал.       — Как пропал? На кладбище?       — А то где. Телефон отключён…       — Да как так?       — Сказал, что что-то забыл сделать. Ну я что, привёз, — Чар пробирается меж могил, я стараюсь идти по его следам, — полчаса жду, час. Темнеет. Звоню — отказ. Опять — отказ. Я сюда — никого нигде. Походил, поорал. Тебе позвонил вот. Ты же его лучше знаешь!       Чуть не истерит. Я бы на его месте так же делал. Полукровка такое существо, что с утра с тобой на кухне курит, а вечером — вены режет. Может, опять внимания захотел, мастер идей на миллион, блядь!       — Он определённо здесь был, — в свете от фонарика на телефоне Чара, я указываю на свежую могилу.       Там, среди перистых веток, видимо, пальмовых, и цветов, припорошённых снегом, лежит браслет с ярко-розовыми бусинами. Тот самый, что Сэм и предназначался. Видимо, положить его сюда и задумывал полукровка. И не забыл, а просто постеснялся сделать это на похоронах.       — И дальше что? — блондин ходит кругами поодаль, пока не наступает на что-то хрустнувшее.       Телефон Бека. Разбитый в хлам. А рядом… только не это. Вишнёво-алое некрупное пятно. И мы сразу понимаем, что это.       — Нет… — Чар отступает назад, — нет…       Так, двух истерик в день я не выдержу. Встряхиваю блондина за плечи:       — Заткнись! Никто не будет убивать его среди дня здесь! Я, правда не уверен. Для Сэм, например, такой психопат нашёлся.       — Тогда… Следы!       Благо, вчера был снег, и это место вообще не особо людное. Есть следы. Много. Непонятные. Но явно не от одного Бека! И явно не от мирных посетителей!       — Он что-то знал, — Чар, вразрез всем правилам пристойности, садится прямо на низкий памятник на чей-то могиле, — и его… бля-я-ядь!       Зажимает рот рукой, но всё равно не сдерживается, его рвёт прямо на могилу. Проклянёт его покойник, точно. Потом ещё раз.       — Булимия ебливая, — ругается. — Дерьмо!       Ещё бы нет. Дела у нас — действительно дерьмо. Если Бека хотели убрать — не отступятся. Значит, он крепко засветил свою смуглую рожу днём кому-то. Тем, кто был на похоронах. Это нить.       — Чар… — хочу я поделиться мыслью.       Но понимаю, что беда одна не ходит. Первая волна боли. Таблетки? Да кто б их принимал! Сажусь в снег, обхватываю голову руками. Хуже быть уже не может. P.S.

My ocean, please don’t let me drown Hold me on your endless world, Bring me to the lands of your uncharted realms. Clawing at the wreckage of the boat, I’m trying to survive this mode, But your cold stream pulls me deep inward… «Ginger Snap5» «My ocean»

Конец второй части.