Последний рубеж

«Не думай, что прошлые заслуги зачтутся, и я тебя пощажу».

      Прозвучало циничнее, чем могло бы. Всякая близость обесценилась враз. Горькие воспоминания нагрянули неожиданно, словно непрошеные гости, и теперь предательски расползались ядом по венам. В чёрном зрачке, обрамлённом красной радужкой, плескалась глухая ярость. «Тоби» или «Мадара» — значения уже не имело, важнее стала его непоколебимая решимость отправить Конан на тот свет. Побледневшие губы плотно сжались; в таком случае она заберёт его с собой.

«Предателей не прощают. Тебе ясно?»

      Его голос стал тише и мягче, превратился в нежную издёвку. Воспоминания жгучей желчью подкатили к горлу. У каждого свои счёты, и чей разум этот яд отравляет сильнее, сказать невозможно. Их общая память раскрылась подобно медвежьему капкану, приглашая и его, и её, в надежде сомкнуть металлические челюсти на чьей угодно ноге. Оба понимали, что их единственный бой станет последним.       Интрижка, возникшая между ними незадолго до появления в Акацки такого персонажа, как «Тоби», с самого начала строилась не на светлых чувствах. Даже со временем эти зыбкие отношения не получили развития, не успели дать и крохотного ростка, как корни мгновенно сгнили. Возможно, мрачная тоска Конан после смерти Яхико просто достигла своего предела и немым эхом откликнулась в покалеченной душе человека, называвшего себя Мадарой. Молча, в один миг, без флирта и лукавых взглядов украдкой. Их общая печаль, пусть и на короткое время, стала подобна связующей нити, тянувшейся из зияющей дыры где-то глубоко в сердце одного к сердцу другого. Такой связи трудно дать название, особенно если слова не нужны ни ему, ни ей.       Тайком, в тишине, в полумраке. Он редко целовал её сам — чаще отдавал инициативу и уступал нежным прикосновениям, понимая, что ей это нужнее. Они потеряли близких в слишком разные периоды, в разном возрасте, и эта разница навсегда определила их чувства к прошлому. Та едва теплящаяся крупица света, что жила в нём самом, похороненная под пеплом ненависти, всегда оставалась больше платонической и не шла в сравнение с более серьёзными, но также канувшими в глубину чувствами Конан. Поэтому он позволял ей сдвигать маску со своего лица, пока широкая повязка плотно закрывала глаза; касаться старых шрамов, обветренных губ, зарываться пальцами в густые жёсткие волосы. В такие моменты ему удавалось забыться, не думать ни о болезненном прошлом, ни о мрачном настоящем, ни о призрачном будущем. Он мог забыть о том, кем пытается быть, и существующая реальность переставала казаться абсурдной хотя бы на эти минуты. Иногда он силился назвать её по имени, губы приоткрывались в немом зове, но всякий раз Конан понимала, что застревающее в горле у Тоби имя принадлежит не ей. Ещё один шрам, никому не заметный и самый болезненный. Такой же, как у неё.       Они никогда не переступали черту, даже если она чувствовала, до какой степени он её хочет. Словно все действия ограничивал негласный договор, не позволяя предать память о погибших возлюбленных. Лишь поцелуи и объятия — заходить дальше не имело смысла, как не имело смысла растрачивать себя на бурю эмоций. Люди, какими они в итоге стали, оказались слишком холодны для страстей. Их связь была размеренной и плавной, сдержанность граничила с нежностью, дарившей успокоение на короткие часы. То нерастраченное тепло, что Конан подавила в себе после пережитой трагедии, понемногу находило выход и вместо Яхико доставалось тому, по чьей вине Яхико погиб. Знай она, что из-за вмешательства Тоби товарищи не сумели вовремя до них добраться и предупредить о ловушке, всё сложилось бы иначе. Нагато не пришлось бы прибегать к помощи этого человека, и истинный лидер Акацки оставался бы с ними до сих пор. К счастью или несчастью, она этого не знала и продолжала мягко смотреть на скрытое под повязкой лицо — спокойное и поднятое навстречу.       «Ты задержался дольше, чем планировал, Мадара».       «Не называй меня этим именем».       В этом человеке всегда чувствовалась фальшь. «Мадара», «Тоби» — выверенные роли, сыгранные талантливым актёром. Лишь наедине с Конан в нём просыпалась толика искренности, проступало что-то настоящее. Возможно, виной странное спокойствие на лице, но медленно касаясь этого лица и приоткрытых губ, скользя ладонями по покатым плечам и ощущая уютное тепло чужого тела, Конан не могла отделаться от чувства, что видит нечто, не предназначенное ни для чьих глаз.       Размеренные поцелуи затягивались, тайные встречи превращались в глоток свежего воздуха. Закрывая глаза, они представляли на месте друг друга иных людей, и только запахи сохраняли их связь с реальностью. Конан никак не могла сопоставить опасную, подавляющую своим присутствием личность Тоби, хранившего уйму мрачных секретов, с тем лёгким и свежим запахом, что исходил от его кожи. Тоби, Мадара должен пахнуть кровью, металлом, влажной землёй. Но он пах летом. Таким, какое характерно для Конохи: с зелёной листвой, полевыми цветами и солнцем. От его запаха и беззвучных поцелуев в шею кружилась голова, а по телу разливалась преждевременная истома.       Иногда они просто сидели в молчании, обнявшись. Молчание вообще было характерным для их связи. Чувствовать тепло чужого тела на груди, как волосы и дыхание щекочут кожу более чем достаточно. Порой она сжимала коленями его бедра, будто хотела прижаться ещё ближе, а кончиками пальцев забиралась под высокую горловину и машинально массировала хрупкие позвонки на шее. В тот же миг руки в перчатках оказывались под её майкой и рассеянно гладили по спине, отзываясь на ласку. Неосознанно. Их встречи строго планировались, но всё, что происходило в сумраке за закрытыми дверями, не поддавалось контролю. Нежность и тяга к взаимному утешению, немое понимание чужой боли оставались искренними.       Расходились они тоже молча. Крепкие, но нежные объятия Тоби сменялись грубой хваткой, вынуждая Конан подняться. Она никогда не возражала, даже если хотела продлить это мгновение. Молча возвращала маску на место, бесстрастно встречая вновь пронизывающий взгляд; молча опиралась на чужие плечи, молча вставала с колен. Небрежно наброшенный плащ с красными облаками укрывал распалённую от поцелуев кожу и вздымавшуюся от частых вдохов грудь, а пульс учащался, стоило вспомнить судорожное дыхание и мелкую дрожь находящегося на пределе Тоби. Сам он озирался в полутьме в поисках собственного плаща, который всякий раз оказывался в руках у Конан. Расставались они не сразу и могли ещё подолгу стоять рядом. Молча. Случалось, что она тянулась к рыжей маске вновь — поначалу он её останавливал, напрягаясь, — но лишь затем, чтобы открыть губы и поцеловать снова. В последний раз. Долго. Подступить ближе, чтобы ещё раз ощутить его тело своим. Жаль, что в этой маске Тоби мгновенно преображался и терял свою невнятную суть, которую показывал исключительно в минуты уединения.       Стоять друг напротив друга сейчас было до невозможности тошно.       «Акацки основал Яхико».       «Ты лишь приживала».       «Красные облака - наш символ правосудия».       Смешно. Смешно, что она действительно в это искренне верит. Стало бы ещё смешнее, не всколыхнись некстати злая ревность при упоминании Яхико. Слабый отголосок, но его оказалось достаточно, чтобы так же искренне, как прежде желал с ней близости, захотеть теперь эту женщину умертвить.

"Ты — тьма".

      Ни больше, ни меньше.       И в этой тьме завянут все бумажные цветы.