Я, конечно, вернусь

Корабли постоят и ложатся на курс, Но они возвращаются сквозь непогоду. Не пройдёт и полгода – и я появлюсь, Чтобы снова уйти, чтобы снова уйти на полгода. Если бы Ивана спросили, как он себя чувствует, он бы ответил довольно односложно: «Никак». Не было ни боли, ни горечи, только пустота. Всепоглощающая. И больше ничего. И никого. Совсем никого. Ведь СССР тоже больше нет. Бредя холодным вечером по Петербургу, Брагинский остро чувствовал всю гамму эмоций уже не единого народа: радость, горе, безразличие, опустошение и, конечно, страх. Страх перед будущим, страх перед настоящим. Все эти чувства словно притуплялись в сознании Ивана, порождая лишь апатию. Проходя мимо набережной, Россия смотрел на воды Невы и думал: даже корабли, несмотря на непогоду, всегда возвращаются домой, где их ждут. Ваня тоже ждёт, но никто не вернётся. Входная дверь их большого дружного дома больше не распахнётся, звонко ударившись о косяк. Да и дома больше нет. Возвращаться попросту некуда. Возвращаются все, кроме лучших друзей, Кроме самых любимых и преданных женщин. Россия помнил уход каждого из них. Вот Грузия, выкурив на кухне трубку, обводит тяжёлым взглядом помещение, смотрит несколько секунд на Ваню и уходит, попрощавшись громким хлопком двери. Вот прибалты в спешке собирают чемоданы (даже во времена СССР так не суетились) и стучатся к нему в кабинет. Надо же, даже хватило смелости попрощаться, хотя…чего им теперь было бояться? «Прощайте, Россия», - ехидный прищур Эстонии и слишком уверенный взгляд Латвии. Развернувшись, они уходят, опять же хлопнув дверью. Только Литва ничего не говорит. Просто стоит и смотрит. Неужели передумал? Попросить остаться? Попросить ради Наташи? Но тут дверь распахивается, и в кабинет бесцеремонно вваливается Польша: «Ну что, готов?» - хватает Ториса за руку и уводит за собой. «Салют, Ванёк!» - последнее, что слышит Иван. Уходили многие, но хуже всего было, когда уходили сёстры. Да, Россия знал, что Оле всегда нравилась Европа, что она хотела найти «принца», но чтобы уйти? Что было плохого в СССР? Украина исчезла так по-домашнему: испекла с утра пирожков, приготовила обед, обняла Ваню, пообещала навещать…и ушла, прихватив с собой Беларусь. Последняя плакала, упиралась, клялась вернуться, но тоже ушла. А дом в скором времени рухнул. Возвращаются все, кроме тех, кто нужней, Я не верю судьбе, я не верю судьбе, а себе ещё меньше. Одного из ушедших Иван отпустил по собственной глупости ещё до распада СССР, после падения Берлинской стены. И ведь знал, что Гилберт не вернётся из Германии, но всё равно отпустил. Зачем? Россия и сам толком не мог понять. Но, видя радость экс-Пруссии от встречи с братом, Брагинский чувствовал, что поступает правильно. Счастье в глазах, широкая улыбка и смех Гилберта – что ж, это того стоило. «Ну бывай, коммуняка. Смотри, не натвори чего без меня», - и, махнув на прощание рукой, «Великий» отчалил к Людвигу. По дому пошли мелкие трещины. Пребывая в раздумьях, Россия не заметил, как дошёл от Дворцовой набережной до небольшого домика в глубине одного из питерских двориков, где находилась его квартирка. Квартира была небольшой, если не сказать маленькой, но другого Ивану и не нужно было: после распада он просто не мог находиться в огромном пустом доме, единственным звуком в котором было эхо от его шагов. А в этом сером неказистом домике были обшарпанные стены, шумные соседи и совсем не было эха. Не было такой гнетущей тишины. Поднявшись на свой этаж, Иван хотел сунуть ключ в замок, но дверь неожиданно оказалась открытой, а из-за неё пахло чем-то жареным. Почуяв неладное, Брагинский приоткрыл дверь, тихо зашёл в прихожую и взял лежащий в ней обрезок трубы (хотел как-то перепрятать, да забыл, вот и пригодился). Запах доносился с кухни, куда и отправился Россия. Увиденное повергло его в настоящий шок: у плиты, колдуя над сковородкой (как потом оказалось, это была яичница), стоял Пруссия, при этом напевая под нос какой-то незатейливый мотивчик. Картину завершал найденный Гилбертом передник, принадлежавший когда-то Оле и взятый зачем-то Брагинским из старого дома. И мне хочется верить, что это не так, Что сжигать корабли скоро выйдет из моды. От неожиданности Ваня выронил трубу: - Гил… Пруссия обернулся на звук упавшего металла: - О, а вот и ты. Великий уже заждался. Ты что, до Сибири гулял? – ухмыльнулся неожиданный гость. - Да нет, вдоль набережной. – Ваня всё ещё находился в прострации. – А ты чего здесь делаешь? Гилберт недоумённо посмотрел на Брагинского: - А на что это похоже? Ужин нам готовлю, – тут Байльшмидт принюхался, – который, кажется, подгорает. – Гил быстро обернулся к плите, бормоча что-то типа «такой шедевр кулинарии пропадает». Россия не двинулся с места. Тогда прусс снова повернулся к нему: - Я что-то не понял – ты не рад Великому мне? - Рад, но… - Так вот если рад, то порежь хлеб и тащи водку. Я-то знаю, что у тебя всегда есть какой-никакой, а запас. И давай быстро! Нельзя заставлять своих ждать! «Своих» «Что это? – думал Ваня, нарезая хлеб. – Издёвка? Надежда? Жалость? Зачем он вернулся? – думал он, доставая из заначки бутылку. – Что-то случилось? Поругался с братом? Но ведь не просто же так? Хочет сделать больно, мол, гляди – я здесь, но сейчас уйду? Зачем?» Иван продолжал задавать себе эти вопросы, пока они с Гилбертом накрывали нехитрый стол и приступали к ужину. А Пруссия, будто не замечая состояния Брагинского, после пары стопок начал рассказывать о своей жизни в Германии. Иван слушал его вполуха. Я, конечно, вернусь – весь в друзьях и в мечтах, Я, конечно, спою, я, конечно, спою – не пройдёт и полгода. - А потом Феличиано…эй, Брагинский, ты меня вообще слушаешь? – раздосадованный отсутствием внимания к своей «скромной» персоне Байльшмидт щелкнул пальцами перед лицом Вани. – Ау, земля вызывает Россию, приём! «Вызываемый» будто очнулся: - А, да…что? Ты вроде про Италию рассказывал? - Ну да. Так вот, Фели… Но тут Иван резко перебил Гилберта: - Гил, а ты зачем вернулся? «Вот и правильно – вопрос прямо в лоб, без хождений вокруг да около. Сейчас он скажет что-то из разряда «тут же моя территория и т.д.», и мы мирно допьём водку и разойдёмся. Уж лучше так, чем на что-то надеяться». Брагинскому вдруг на секунду показалось, что Пруссия смутился. Лишь на секунду, но… - Ну, так…- Байльшмидт прочистил горло, - Калининград вроде как тебе принадлежит, вот я и приехал… «Что и требовалось доказать. Эх, Гил, какой ты предсказуемый», - с горечью подумал Иван и вдруг словно проснулся: «Калиниград? Не Кёнигсберг – Калининград?» Раздался скрип. Гилберт поднялся из-за стола, и через мгновение оказался перед Ваней. Последний и пикнуть не успел, как очутился в крепких объятьях. Уткнувшись в привычный и такой родной шарф, Пруссия пробормотал: - Ну и дурак ты, Ванька. Ей-богу, дурак. «Зачем ты вернулся?» - передразнил он Россию. – К тебе я вернулся, глупый. К тебе. И уходить я не собираюсь, даже не надейся, - и только крепче обнял Ивана. Брагинский не знал, что и думать. Впервые за день в голове было настолько сумбурно, что ни одной связной мысли не приходило. И только сердце, глупое доверчивое сердце замерло на мгновение, а затем забилось в бешеном ритме: «Он вернулся к нему. Он не один. Он нужен. Он вернулся». Почувствовав, что его обнимают в ответ, Гилберт не смог сдержать улыбки – его не оттолкнули, его приняли. Он нужен Ване, и это главное. А весь мир пусть летит к чертям! И Америка, и прибалты, и вся Европа – все! Его мир здесь, в этой маленькой кухне, и пусть кто-нибудь попробует разрушить его! Спустя некоторое время Пруссия отстранился, и красные глаза столкнулись с фиалковыми. Иван вздохнул: - Гил, вот ты вернулся, а я… - Что – ты? - А я…смогу вернуться? «Ребёнок. Большой ребёнок, до последнего верящий в лучшее», - подумал Гилберт и взъерошил Ване волосы: - Конечно, ты вернёшься. Мы вернёмся. Я обещаю. Услышав это «мы», Россия впервые за день улыбнулся. Улыбнулся по-настоящему, искренне: - Правда? - Правда. И запомни – ты не один. Я здесь, я рядом. И Ваня наконец-то поверил. Он теперь не один. И он обязательно вернётся. Теперь он это точно знает. Я, конечно, вернусь – весь в друзьях и в делах, Я, конечно, спою, я, конечно, спою – не пройдёт и полгода.