Марионетка

Прозрачная холодная капля пота стекает по виску и впитывается в черную плотную ткань, что скрывает глаза. Повязка не давит, почти не причиняет дискомфорта, не пропускает ни единого образа, отголоска света. Распростёртые, словно изломанные крылья, руки обвивают красные нити. Они венами-артериями скользят по тонким пальцам и запястьям, не больно, но ощутимо стягивают узкую талию, оплетают шею и слегка надавливают при попытке сглотнуть тягучую слюну. Дёрни за веревочку, и любая твоя прихоть будет исполнена. Лицо чуть искажено, светлые брови нахмурены, тонкие губы чуть приоткрыты, грудь плавно вздымается и опускается в такт каждому вдоху и выдоху. Оцепеневшее тело отказывается двигаться, кровь - словно застывший свинец, но в мышцах удивительная легкость. Сломанная живая марионетка. Нет ни боли, ни страха - лишь молчаливое ожидание чего-то или кого-то. Абсолютное обращение в слух, но из звуков вокруг - лишь собственное прерывистое дыхание и пульс, колотящий по вискам, легкий звон в ушах. Ни разговоров, ни тяжёлой поступи ботинок. Воздух, обволакивающий обнаженное тело, прохладный, пропитанный запахом медикаментов и хлорки, с еле заметной, смутно знакомой примесью чего-то свежего и морозного. Вдохнуть бы поглубже, но пересохшее горло тут же начинает свербить. *** В комнате стоит запах дорогого виски и каких-то сладостей, тишина, нарушаемая легким скрипом карандашей и шорохом одежды, что вторит каждому движению, кажется привычной. Другой конец комнаты поглощен во тьму, что прорисовывает лишь большой письменный стол и человека сидящего за ним, рядом стоящую невысокую тень. Их разделяет широкая полоса света, что льется из окна до самого пола, но даже её не хватает чтобы сделать комнату чуточку светлее. В лучах заходящего солнца, разложив вокруг себя альбомные листы и цветные карандаши, рисует маленькая девчушка. Светлые кудряшки то и дело подпрыгивают, стоит сделать более резкое движение. Жутко, страшно, символично - перешагни полоску света, и тьма поглотит тебя, обовьет своими холодными руками, сдавит горло, перекрывая кислород. Чуя не раз бывал в этом кабинете и не раз еще окажется, но все равно испытывает трепет, находясь здесь. Легкий запах роз и мятного чая, что исходит от рядом стоящей девушки, вселяет уверенность. Чуя не вздрагивает, когда тишина разрушается о тихий ровный голос сестрицы Коё, не вздрагивает от бархатистого, глубокого тембра Мори, он даже не вслушивается в их разговор. Все его внимание приковано к безмолвному, поглощенному тенью силуэту. Сердце замирает в сладком, волнительном предвкушении наконец увидеть того, с кем ему придется работать бок о бок, того, чью спину он будет прикрывать, того, кто сможет взять его "смутную печаль" под контроль и спасти от "порчи". Лишь когда голос Огая приобретает властные и приказные ноты, Накахара отводит взгляд. - Дазай, познакомься со своим будущим напарником. Чуя сам невольно подается вперед, когда незнакомец подходит ближе. Мальчик не старше самого Чуи, чуть встрепанные каштановые волосы, холодные карие глаза и кривоватая ухмылка. - Осаму Дазай, - мальчишка слегка наклоняется, и Чуя невольно цепляется взглядом за перебинтованное запястье. - Чуя Накахара, рад знакомству. От Дазая веет холодом и морозной свежестью, чуть кисловатым запахом чистых бинтов, но Чуе почему-то нравится. - Я тоже, - темные глаза зажигаются веселыми искорками цвета спелого граната. *** Подогнутые под себя ноги больше не сводит судорогой, ломящей болью. Они уже просто не чувствуются, не ощущается твердый пол, не ощущается пространство и время. Только темнота и тиски нитей. Абсолютная обездвиженность, лишь бессвязный вьющийся ураганом поток мыслей. Они, словно бабочки, бьются о стеклянный сосуд, терзая свои крылья и роняя пыльцу. Легкое касание у виска, повторяющее влажную дорожку, и сердце заходится бешеным ритмом. Слишком невесомо, мимолетно, чтобы быть реальным. Страх подкрадывается незаметно, легкой поступью подходит ближе, не чувствуется ни его дыхания, ни холода, ни тепла - лишь осознание Присутствия, и лёгкие переполняет кислород. Чьи-то холодные пальцы скользят по скулам, даря незамысловатую, но уже более ощутимую ласку. Они обрисовывают контур губ, проходят по краям плотной ткани. Сквозь охватившую пространство темноту нельзя ничего разглядеть, увидеть. Остается чувствовать, прислушиваться. Чужие руки оглаживают линию подбородка, спускаясь к шее, проводят по веревкам, чуть надавливают на кадык, замирают у впадинки меж ключиц. Красиво. Красивы невинно выпирающие косточки на запястьях, тонкие пальцы, оплетённые кровавыми нитями, волосы, разметавшиеся по хрупким плечам, тонкие губы и скользящий меж ними язычок. Красивая, покорная фарфоровая кукла- безвольное тело с молочной кожей, на которой так легко оставить свою метку. Чертова эстетика какого-нибудь садиста. *** Матрац прогибается и скрипит, как дешевая койка в придорожном мотеле и выгибающийся на ней Чуя под стать этому заведению. Юноша хрипло стонет, а колени в очередной раз проезжаются по простыне, обжигая стертую кожу. Дазай буквально втрахивает его в шаткую кровать наслаждаясь пошлым хлюпаньем и шлепками плоть о плоть, негромкими вскриками и сбитым дыханием. Чуя из последних сил цепляется за спинку кровати, царапая дерево короткими ногтями. В темноте застывшая кровь на молочно-белых бедрах, кажется совсем черной и такой неправильной, будто широкие трещины на фарфоровой коже куклы, что выскользнула из цепких рук хозяина. Теперь её ни продать, ни вновь выставить на полку. Обещания о нежности и скором наслаждении путаются в сигаретном дыме, что клубится у потолка, разбиваются о тихие всхлипы. Боль не проходит, притупленная алкоголем, она растекается по телу, смешиваясь с удовольствием, туманит рассудок, заставляет податься назад и глубже насаживаться на возбужденную плоть. Чуя прогибается в спине, вжимаясь грудью в спинку кровати, держаться больше нет сил, и юноша со стоном падает на смятые простыни, еще больше раскрываясь и подставляясь для Дазая. Унизительно, развратно, грязно и пошло, но так желанно. Осаму жадно разглядывает напряженные, перекатывающиеся мышцы под бледной кожей и призывно выступающие позвонки, что так и манят впиться в них губами. Юноша надавливает меж лопаток, вынуждая Чую уткнуться лицом в простынь и почти задыхаться от нехватки кислорода. Дазай скользит по бесстыдно вскинутым бедрам и с силой бьет по ягодице, оставляя краснеющий отпечаток ладони. Чую чуть подбрасывает, а комнату озаряет хриплый вскрик. Возбуждение вскипает, наполняет кровь адреналином, заполняет горящим пламенем все нутро. Низ живота тянет болью и неудовлетворенностью, руки сами тянутся к изнывающему и сочащемуся смазкой члену, но Дазай быстро перехватывает их, не давая коснуться, и больно стискивает запястья. - Ты кончишь лишь от того, что я тебя трахаю, - Чуя вновь поднимается на ослабевших руках, стараясь задать свой, более быстрый темп, но Осаму крепко держит за талию и, будто в наказание за своевольность, замедляется, почти полностью выходя из растянутого, растраханного ануса. Чуя чуть хнычет, хочется чтобы эта пытка наконец прекратилась, хочется чтобы эти страдания не прекращались никогда. Еще вчера, на этой самой кровати, под ним извивалась симпатичная девушка, зарываясь своими тонкими пальцами в его волосы, а сейчас он, как последняя шлюха, просит Дазая о большем. - Рыжая блядь, - Осаму с силой тянет за волосы, и кажется, что несколько рыжих прядей так и останутся в крепком кулаке. Юноша впивается зубами в угловатое плечо, оставляя кровавый отпечаток зубов, и Чуя заходится в новом крике. Дазай никогда не признается, что Накахара - весь сплошной его фетиш. Даже самому себе. Голос с легкой прокуренной хрипотцой, рыжие чуть вьющиеся волосы, лазурные глаза и даже этот блядский ремень-ошейник - все это бьет по нервам, по собственным принципам. Осаму кончиком языка повторяет путь капелек пота, что скользят вниз по позвоночнику, губами прихватывает кожу, оставляя расцветающие синяки-засосы, пальцами пересчитывает выступающие ребра и, полностью выйдя из Чуи, скользит членом меж упругих ягодиц. - Пожалуйста...п-прошу тебя...- Накахара оборачивается и умоляюще смотрит на Дазая, голубые глаза поддернуты поволокой похоти и желания, прокушенные губы блестят от крови. - Пожалуйста что? - Дазай пытается придать голосу безразличие и незаинтересованность, но он то и дело срывается на гласных. - Осаму, блять, трахни уже меня. - Чуя рычит и ведет бедрами, Дазай резким толчком входит, вырывая благодарный стон удовольствия. Юноша двигается быстро, яростно, остервенело, сводит с ума напарника и сам теряется в экстазе. Слишком жарко, тесно, горячо. Пары грубых толчков по простате хватает, чтобы захлебнуться собственными стонами и обессиленно рухнуть на расшатанную кровать. - Все рыжие такие или только ты? - усмехается Дазай, грудная клетка тяжело вздымается, в комнате жарко и пахнет сексом. Чуя молча достает из-под подушки смятую пачку сигарет и закуривает. Солнце нерешительными рассветными лучами скользит по смятым, испачканным кровью и спермой простыням, по двум разгоряченным и обнаженным телам. *** Дрожь охватывает все тело, но стоит дернуться, как нити становятся тонкими лезвиями и вонзаются в кожу. Любое движение - непозволительная роскошь. Покорность и принятие - единственное благо. Пальцы, что оглаживают плечи, обрисовывают витиеватые линии вен на руках, дарят приятную прохладу, будто пытаются успокоить. Внешнее спокойствие, лишь плотно сжатые губы и напряженные скулы отражают всю бурую эмоций, и за это стоит отблагодарить. Руки слегка поглаживают по спине, спускаются на поясницу. В прикосновениях нет и намека на похоть, какое-либо желание. Этими примитивными чувствами нельзя испортить это творение искусства. По-другому и нельзя назвать эти чуть оттопыренные лопатки, выпирающие позвонки, даже рассекающие бледность светло-розовые полосы кажутся прекрасными. *** - Это я... - голос срывается и кажется каким-то хриплым. - Это из-за меня мы провалили миссию. Чуя чуть подрагивающими, но не от страха-волнения, пальцами сжимает края шляпы. - Вот как? - Мори говорит чуть насмешливо и смотрит в голубые глаза, в которых целый спектр эмоций: смущение за дерзкий порыв перебить старшего, решительность доказать правду в своих словах, вина за совершенные ошибки. Это забавно и интересно. Это то, чего так жаждал Огай. - Ну что ж, тогда ты понимаешь, что тебя ждет? - Да, - Чуя вскидывает голову и встречается взглядом с нескрытым бинтами глазом Дазая. Осаму смотрит гневно, с неприкрытым раздражением и недоумением. - Ты подвел своего напарника, из-за тебя погибли нужные для нас люди. - В голосе Мори ни капли сожаления, наигранный упрек. - Я готов понести наказание. Дазай сжимает губы и фыркает, в конце концов, это он возглавлял эту миссию, Чуя - лишь средство, оружие. Но доказывать что-либо уже нет смысла - в глазах Огая предвкушение и ожидание. Осаму наблюдает, как Чуя откладывает шляпу и скидывает с плеч приталенный пиджак, медленно тянет за пальцы перчаток, обнажая бледную кожу. Это действие кажется настолько интимным, возбуждающим, что даже Мори невольно отводит взгляд и легкой походкой отходит в тень зала. Дазай понимает: тот будет лишь наблюдать, предоставляя всю полноту действий ему. Внутри что-то холодеет и обрывается. Чуя ёжится, и кожа покрывается мурашками, в помещении холодно и влажно. Мальчик осторожно опускается на колени, невольно морщится - на полу виднеются засохшие пятна крови - и опирается руками о бетонную стену. Сердце загнанно бьется о грудную клетку, каждая мышца напрягается в ожидании. Страшно. Это его первое наказание. Чуя дышит глубоко, стараясь привести дыхание в норму, расслабиться, чтобы легче было принять боль. Плеть со свистом рассекает воздух и опускается на обнаженную спину. Удар приходится неожиданно, и острая боль пронзает все тело. Чуя вздрагивает и крепко стискивает зубы, как бы ни было больно, он не должен показать свою слабость перед Мори, перед Дазаем. Только не перед ним. Чуя низко опускает голову, позволяя волосам скрыть искажённое болью лицо. С каждым новым ударом с губ срывается еле слышимый стон, в уголках глаз собирается солёная влага, колени дрожат, а руки так и норовят съехать с твердой опоры. Агония охватывает тело, кажется, что плеть разрывает кожу и уже опускается на оголенные нервы, лупит по костям. Но Чуя старается держаться, лишь впивается пальцами в бетон так, что прорисовывается каждая косточка на тыльной стороне ладони. Дазай завороженно наблюдает, как черная плеть опускается и оставляет красные полосы на бледной коже, кое-где проступают маленькие алые капли, сталкиваясь друг с другом, они превращаются в кровавые дорожки и медленно стекают вниз, капают на пол, впитываются в ткань брюк. Дазая пробирает волнительная, возбуждающая дрожь, когда Чуя прогибается под ударами и становится слышно тихие болезненные стоны. Если бы Чуя дал волю крику, позволил боли выйти наружу, удовлетворённый Мори прекратил бы эту пытку, но рыжеволосый мальчишка лишь рычит и чуть слышно всхлипывает, думая, что не видно, как прозрачные капли срываются с острого подбородка и разбиваются о грязный пол. Но Дазай видит и еще больше заводится, более остервенело бьет напарника. - Хватит, - тяжёлая рука Огая опускается на плечо, когда дыхание Осаму сбивается от яростных порывов, а Чуя обессиленно падет на пол. - Ты молодец, - мужчина присаживается на корточки перед изможденным мальчишкой и смахивает влажную от пота рыжую прядь с остекленевших голубых глаз. Кажется, он перегнул в своих средневековых методах наказания. - Дазай, позаботься о нем. Чуя не помнит, как потемнело в глазах и как он свалился на холодный пол, не помнит, как его подхватили чужие руки, не помнит, как он оказался в собственной комнате. Лишь когда в нос ударяет терпкий запах травяной мази и пальцы вымазанные в ней касаются израненной спины, Чуя приходит в себя. - Лежи и не двигайся, - Дазай аккуратно надавливает на плечи, удерживая напарника от резких движений. Тело все еще сковывает боль, и кажется, она пройдет не скоро, мышцы напрягаются при легком прикосновении, и Чуя замирает в ожидании нового удара, который так и не следует. - Какого дьявола ты влез? - Осаму осторожно втирает в спину заживляющую мазь, что стащил из комнаты Озаки. Коё лучше не знать о состоянии её подопечного. - Хотел оказаться на моем месте, чертов мазохист? - шипит Чуя, зажмурив глаза, сдерживая предательские слезы, что так и норовят вновь выступить на глазах. Дазай почти любовно касается вздувшихся, покрывшихся кровавой корочкой порезов. Они вовсе не портят Чую, а наоборот делают более совершенным. Будто это хрупкое, бледное тело создано, чтобы украшать его алым. - Ты теперь меня ненавидишь? - голос Дазая безразличный и холодный, но руки невольно замирают. Накахара скрипит зубами. Осаму раздражает своими глупыми шутками и насмешками, бесит кривоватыми, притворными улыбочками. Выводит из себя своими повадками и манерами. Чуе порой самому хотелось всадить несколько пуль в лоб темноволосого, вспороть горло своим ножом, но... - Я не знаю, что ты должен сделать, чтобы я действительно тебя ненавидел, - шёпотом, как великое откровение, произносит Чуя. - Но если ты этого добьёшься, Дазай, это будет твоей самой большой ошибкой, и клянусь, она будет последней в твоей ничтожной жизни. Губы Осаму трогает привычная кривоватая усмешка, он осторожно, чтобы не потревожить рыжеволосого, ложится рядом, чуть прижимаясь к измученному телу. *** Ощутимы лишь легкие, почти невесомые прикосновения, но не тепло находящегося рядом человека, и это пугает. Сомнения о действительности происходящего узлом скручиваются в глубине сознания, но гулко бьющееся сердце вполне реально. Чужой взгляд, что осматривает, изучает каждый изгиб, каждый сантиметр обнажённого тела, почти осязаем, неприятен. Словно зверюшка в клетке, кукла за витриной магазина: смотрите, касайтесь, купите и заберите себе. Вот только стоит дать немного свободы, и зверек покажет свои клыки, вцепится острыми когтями в чужую плоть. А кукла, если присмотреться, выходит потрепанной, совсем не сияющей новизной, но дорогой, приближенной к человеку. Чужие руки обхватывают по-девичьи тонкие запястья, чуть надавливая ногтями на вены. Пропадает былое целомудрие, более отчетливо чувствуется грубость холодных кончиков пальцев. Будто кто-то решил, что фарфор в руках не такой уж и хрупкий, и можно чуть сильнее сдавить, ощутить каждый изъян. За спиной не чувствуются никакого движения, лишь Присутствие, Взгляд. Руки, переместившиеся на грудь, заставляют содрогнуться. Нити в миг натягиваются и превращаются в лески, что легко разрывают плоть. Пальцы оглаживают выступающие ключицы, рисуют замысловатые узоры, пишут слова на незнакомом языке. Прохлада и сухость кожи сменяется влажностью губ, наконец чувствуется жар чужого дыхания, но, вопреки ожидаемому облегчению, приходит паника. Она зарождается в низу живота, ползет и скребется под ребрами, комом встает в горле. Хочется закричать, издать хоть какой-то звук, но глотку стягивает сухостью, а губы будто склеены, всё тело покрывается дрожью и холодной испариной. Чужие ладони оглаживают грудь, задевают маленькие бусины сосков, останавливаются и надавливают там, где яростно бьется хрупкое человеческое сердце. *** - Малышка Чу боится? - кривоватая усмешка играет на красивом, омраченном бинтами лице Дазая. Чуя всматривается, пытается найти в знакомых чертах хоть толику шутки, но встречает лишь безумие, что плещется в нескрытом карим глазу. Как давно оно охватило Дазая, как давно Чуя позволяет тянуть себя следом? -Или ты не доверяешь мне? - Накахара крепче стискивает зубы. Как же хочется въебать по этой роже и наконец стереть эту блядскую улыбку. Но, кажется, даже в смертельной агонии этот ублюдок будет усмехаться. - Мы же напарники, помнишь? Ты должен верить мне. - Я просто не понимаю зачем тебе это? -Разве не очевидно? - Дазай чуть склоняет голову вбок и проводит рукой по встрёпанным рыжим волосам. - Ты только мой, и я хочу, чтобы ты помнил об этом. - Сколько же, блять, в тебе эгоизма. - Чуя смеётся тихо и чуть надрывно. Он приподнимается и касается обветренных губ Дазая своими, проводит языком, чуть раздвигая их, и проникает в горячий рот, чувствуя терпкий привкус дорого вина. Осаму мгновенно перебирает инициативу на себя, увлекая во влажный и страстный, но неспешный поцелуй, а Чуя впервые так легко сдаётся. Запах алкоголя кружит голову, а кислорода в маленькой комнате становится катастрофически мало, Дазай отстраняется первый и всматривается в чуть покрасневшее, то ли от возбуждения, то ли от выпитого спиртного, лицо Чуи. - Ну же, Чуя, подари мне это, разве я так много прошу? - Осаму, ты чертов больной ублюдок! - Но ведь за это ты меня и любишь! - Дазай оглаживает пальцами ключицы, обнажённую грудь. Ему чертовски нравится чувствовать этот нежный бархат кожи, чистое полотно, ни единой веснушки, ни родинки - рисуй что хочешь, пиши, творец, свое произведение. - Ты слишком высокого о себе мнения. - Чуя громко сглатывает и прикрывает глаза, не понимая, зачем они играют в эту глупую игру, зачем ведут эти бессмысленные диалоги, если ответ и так давно уже известен. - Чуя, ты доверяешь мне? - Да. - Выдыхает Накахара, чувствуя прикосновение холодной стали, сердце к удивлению бьется размеренно, спокойно. - Ты веришь своему напарнику? Ты веришь мне? - голос Дазая дрожит, юношу потряхивает от возбуждения и предвкушения. - Верю. - Но знаешь, одно мое желание, и я могу убить тебя. - Горячее дыхание опаляет шею, Чуя накрывает руку Дазая своей и чуть надавливает. Острие ножа мгновенно входит в кожу, распарывая ее. Юноша стискивает зубы, обхватывает ногами торс Дазая, сокращая расстояние до минимума, позволяя лезвию войти глубже. Осаму восхищенно всматривается в широко распахнутые, помутненные голубые глаза и ведёт ножом по бледной коже, оставляя глубокие, достаточно длинные борозды. Кожа расходится, оголяя алую плоть. Порез наливается кровью, и она тонкими быстрыми струйками стекает вниз, пачкая живот, бедра и окрашивает простыни. Чуя шипит, прикусывает губу и крепче впивается ногтями в плечи напарника, когда порезы пересекаются и лезвие вновь проходит по вспоротой коже. - Ты так прекрасен. - Дазай отбрасывает окрашенный алым нож и притягивает Чую к себе, пачкаясь в его крови и чувствуя грудью, как бешено бьется сердце юноши. - Придурок, - хрипит Накахара и касается пальцами уже зажившего шрама Дазая, точно такого же, как тот, что теперь красуется у самого на груди. *** Язык обводит крестообразный шрам, стоит чуть прикусить кожу, и сразу расцветает маленький засос, губы дарят почти что целомудренные поцелуи. Тошнота комом встает в горле, отвращение царапает сознание, но тело остается недвижимым, податливым, будто не имеющим воли. Раздается сдавленный хрип, в котором с трудом распознается собственный голос. Неправильность, абсурдность происходящего жжёт в области затылка, льдом сковывает кончики пальцев. Внутри все замирает в ожидании грубости, что неизменно следует каждый раз, но теперь нет возможности хоть как-то сопротивляться. *** - Ты скучал по мне? - Дазай усмехается и прижимается к обнаженный спине, проводит пальцами по ссутуленным плечам, без единой веснушки. Покрывает короткими поцелуями бледную кожу, что до сих пор пахнет корицей и зелеными яблоками. - Я вот да. Взгляд у Чуи пустой, будто вовсе и не он несколько минут назад заходился громкими стонами, царапал ногтями, впивался в губы, в кровь кусая их. Он осматривает комнату, она кажется пустой, будто в ней и вовсе никто не живет. Но так даже проще - ничто не сможет остаться в личном дворце памяти Накахары. Небольшой письменный стол и почти пустующий шкаф, разве что на нижней полке несколько книг. Пособия по суициду и европейские писатели - догадывается Накахара, и почему-то от этого хочется блевать. А еще лучше вскрыть вены, уж больно тошно от собственного тела, которым так легко управляет Дазай. - Ты ушел из Мафии, - Чуя чиркает зажигалкой и закуривает черт знает какую сигарету за день. - Ты бросил всё... ты бросил меня, и теперь ты спрашиваешь, скучал ли я? - А вот и нет, тебя я не бросал, ты сам решил уйти. Чуя устало прикрывает глаза и морщится, когда комнату наполняет хриплый, надрывный, с толикой скрытого безумия смех. Накахара запоздало понимает, что смеётся именно он. - Твое "право выбора" и "решение за тобой" - полный бред и дешёвый фарс, глупая пьеса одного актера для таких же глупых, пустоголовых зрителей, и я больше не позволю тебе затащить себя на это представление. - Чу-уя, ты сам покупаешь билет и садишься в первые ряды, - усмехаясь, тянет Дазай. - Просто признай, что ты скучал, что любишь меня. - Единственное, что я к тебе испытываю, так это ненависть, но знаешь, сейчас даже и её нет. Дазай поддевает подбородок Чуи и разворачивает к себе, желая увидеть полыхающую голубизну глаз, что раньше заставляла внутри что-то обрываться и гореть. Ощутить, как вонзаются тысячи острых осколков, ржавых клинков, что распарывают кожу, входя в плоть. И Осаму с удовольствием бы их каждый раз прокручивал, желая нанести еще больший вред. Но видит лишь спокойную зеркальную гладь. Внутри что-то обрывается, и Дазай подаётся вперед и крепко стискивает тонкое горло рыжеволосого так, что кожа под пальцами начинает белеть. Черные зрачки Чуи расширяются, а рот открывается в попытке схватить хоть немного воздуха, но он даже не пытается вырваться. - Тогда я сделаю так, чтобы ты вновь меня ненавидел, ненавидел меня еще сильнее. Ненавидел каждой частицей своей Смутной печали. Ненавидел только меня и никого больше! - Осаму притягивает юношу к себе и выдыхает в приоткрытые губы такой желанный кислород. *** Чужие руки продолжают осторожно, но настойчиво обводят контур чуть выпирающих ребер, впалого живота. С непривычной, незнакомой нежностью касаются бедер, и тело предательски реагирует. Возбуждение разливается внизу живота, не тем горящим огнем похоти, а обволакивающим, согревающим теплом. Хочется податься вперед, но нити глубже врезаются в плоть и теплая влага становится более ощутимой. Губы аккуратно льнут к окровавленным запястьям, будто извиняясь за причиненную боль, язык ласкает воспалённую кожу, будто заживляя раны. Кожа исцеляется, а сломанные кости срастаются, неправильно, болезненно, но обломки уже не впиваются во внутренности. По телу проходится очередная волна дрожи, но уже не от боли или отвращения, и это не может не вызвать легкую улыбку на тонких, бледных губах. Смотреть, как напряжённые мышцы расслабляются, черты лица смягчаются, а тело содрогается под незатейливыми ласками - лучшая награда за терпение. Не хочется причинять боль. Какой смысл разбивать уже разбитое, ломать кем-то сломленное. Восстановить, склеить и подарить новую жизнь. Показать жалкой марионетке свободу, хоть и мнимую. Поставить в ряд с такими же брошенными, но прекрасными куклами. Прохладные пальцы очерчивают контур век сквозь чёрную ткань, теплое дыхание опаляет лицо, шёлк чужих волос скользит по скулам, а пересохших, потрескавшихся губ касаются чужие, выбивая весь кислород из легких. Красные нити-лески рвутся в одно мгновение, роняя хрупкое тело, плотная повязка слетает с глаз. Мутный взгляд встречается с глазами цвета самого дорогого вина. - Кто ты? - голос звучит непривычно хрипло, низко, незнакомо. - Твой Бог, Дьявол, тот, кто принесет тебе спасение. - Федор протягивает руку, не боясь испачкать кровью белоснежные рукава, помогая Чуе подняться с колен.