Воины света, воины добра

Капитан драккара — настоящий гигант, на голову выше любого из нашего клана и способный руками обхватить ствол сердце-древа, растущего в самом центре острова. Густая грива жёлтых, как сухая трава, волос, развевается на ветру, и из-за падающих на них солнечных лучей кажется, будто голова его обхвачена огнём, а сам он становится вдруг похож на пламенного великана из старых сказок, что так любит рассказывать всем желающим старая бабка Нэн. Моя макушка едва достаёт ему до колена, и потому мне приходится высоко задирать голову, чтобы увидеть хотя бы его лицо. Заметив это, мужчина широко улыбается, и вот уже небо рывком приближается ко мне — или я приближаюсь к небу? — и мой счастливый визг оглашает окрестности, когда отец подкидывает меня вверх и тут же ловит, крепко прижимая к себе. — Капитан! Мы почти готовы, команда ждёт указаний! — Две минуты, Гвейн. Видишь — я наконец-то дожил до того момента, когда и меня выходят провожать в море! Отец проводит огромной лапищей по моей голове, взъерошивая и без того разлохматившуюся косу. Нэн говорит, волосы у меня, как у отца — солнечный блик на воде, а вот глаза — мамины, цвета моря перед началом шторма. Мама расстраивается, когда отец уплывает надолго, и потому она не пришла провожать его, и меня не хотела пускать — но мне удалось тайком выбраться из дома и добежать до отцовского драккара прежде, чем он взойдёт на борт и мне останется лишь провожать взглядом удаляющиеся паруса. И сейчас он внимательно разглядывает моё лицо, словно пытаясь найти в нём что-то, не замеченное им ранее, чтобы затем удовлетворённо кивнуть и поставить меня, наконец, на землю. — Веди себя хорошо, маленькая принцесса. Постарайтесь с мамой сберечь дом к моему возвращению, хорошо? — Обязательно! Драккар стремительно удалялся прочь, за линию горизонта, а я все ещё стояла возле берега, вглядываясь в тонкую полосу, разделяющую небо и морскую гладь. И лишь когда маленькая точка боевого корабля стала совсем уж неразличимой — опрометью бросилась обратно домой, пока мама не спохватилась и не устроила мне взбучку за самовольный побег. Мне было пять лет. Это был последний раз, когда я видела своего отца живым. *** — Гвейн, уходи. Ты знаешь, я не буду… — Хватит, Астрид. Даже ты должна понимать, мы не можем ждать больше. Три года прошло… Острову нужен новый ярл. Голоса, раздающиеся из-за стены, кружат вокруг моей головы, словно назойливые мухи. Я крепко прижимаю ладони к ушам, чтобы не слышать их, но они все равно проникают в голову и продолжают жужжать, мешая заснуть и заставляя продолжать прислушиваться к ним. Гвейн в последнее время заглядывает к нам все чаще, и хотя мама не сильно рада его визитам — ей приходится разговаривать с ним. Хотя за последние полтора года суть разговора так и не изменилась… — Ты поклялся, Гвейн. Ты поклялся на крови и огне, что будешь вечно предан своему ярлу. Мы все клялись. Три года — как-то маловато для вечности, не находишь? — Да, мы клялись! — жалобно звякнула посуда, подпрыгнув от резкого удара по тяжёлому дубовому столу, а я зажмурилась, надеясь, что сгустившаяся темнота сможет скрыть от меня не только окружающий мир, но и издаваемые им звуки. — И Хардад свидетель — мы честно исполняли свою клятву! Но Отар мёртв, и ты не можешь более отрицать этого! Тишина настолько густая, что её можно было бы резать ножом, повисла по ту сторону стены. Я не должна плакать. Я — Ингрид, дочь ярла Отара. Я должна быть сильной. А слёзы, пропитавшие подушку, и горло, саднящее от едва сдерживаемых рыданий… Никто не увидит. Никто не узнает. — Клан слаб без ярла. Мы ждали достаточно. Мне жаль, Астрид… Правда жаль. *** Гвейна избрали новым ярлом спустя неделю после этого разговора. А затем вместе с очередной ночью алая птица коснулась нашего дома своим крылом. Я проснулась от удушливого запаха дыма, наполнившего мою комнату. Наверное, мне не сильно повезло в ту ночь — говорят, что те, кто отправляются в объятия Хель во сне, не чувствуют боли. Огонь был повсюду — словно хищник, он медленно приближался ко мне, медленно сжимая кольцо вокруг моей кровати… Я сидела, обхватив руками колени, и просто смотрела на приближающуюся смерть. Страха не было. Было ощущение… Правильности происходящего. Как будто так и должно быть. От жара слезились глаза, а дым мешал дышать, но я продолжала смотреть — и огонь, словно только того и ждал, раскрывал передо мной свой танец, прекрасный в своей смертоносности… Но затем языки пламени отпрянули в стороны — и из огня ко мне навстречу шагнул отец. — Твоё время ещё не пришло, дитя. Иди за мной, — его голос раздавался словно отовсюду одновременно, и в то же время словно звучал внутри моей головы. Его волосы и борода были охвачены огнём, но огонь этот был иной, и если бы кто-нибудь спросил меня, каким словом можно было бы описать его, то я бы не сомневаясь сказала «послушный». Весь его облик источал яркое сияние, схожее с солнечным светом, и глядя на него, хотелось зажмуриться или хотя бы прикрыть глаза — но я внимательно разглядывала стоящую передо мной фигуру, отмечая различия между ней и моим настоящим отцом, каким я его помню. Явившееся мне видение было немного выше и уже в плечах, и лицо было совершенно другим, и вскоре я поняла, что лишь выдала желаемое за действительное, и мне совершенно неизвестен мужчина, в чьих чёрных глазах не отражалось ничего — даже искры огня. — Кто ты? — я не была уверена, что действительно произнесла это вслух — горло уже не подчинялось мне. Тем не менее, он, кажется, услышал. И понял. — У меня много имён. Если хочешь — можешь звать меня Хозяином Пламени. Хотя твой клан больше привык называть меня Князем Солнца… Его взгляд, казалось, видел меня насквозь — и я поняла, что время на размышления вышло. Рука, протянутая ко мне, была обжигающе горячей. Я схватилась за неё, словно утопающий — за соломинку, и огонь почти мгновенно охватил моё тело, заполняя меня изнутри, словно вода — пустой сосуд… А затем была темнота. *** — У Солнцеликого много имён. Сияющий. Солнечный Лорд. Князь Света. Он следит за нами, бдительно и неустанно, стремясь защитить наши души от тьмы, наполняющей этот мир… И мы по мере наших скромных сил стараемся служить ему, взращивая в людских сердцах тягу к свету и пытаясь направить их на истинный путь… Преподобный Генрих расхаживал из сторону в сторону вдоль широкого стола, словно надеясь что он, подобно маятнику, сможет заворожить меня, отвлечь моё внимание и хотя бы таким образом, но внести на подкорку моего разума необходимую ему информацию. Я же сидела перед ним, скромно сложив ладони на коленях и вперив взгляд в одну точку, всем своим видом изображая покорность и невинность, присущие всем младшим жрицам церкви Пелора. Ну, или почти всем… Именно Генрих долгих десять лет назад нашёл меня, обожжённую и не приходящую в сознание, спящей под храмовым алтарём. Никто так и не узнал, как именно я оказалась там, а я не спешила просвещать своих братьев по вере. Одно моё присутствие в храме и без того оказывает значительное давление на их умы, не говоря уже о моих трактованиях Священного Писания, которые большая часть местного духовенства находят… Мягко говоря, нестандартными. Генрих защищал меня все эти годы, и вот уже долгие десять лет старик упорно пытается изменить мои взгляды на основные догматы нашей веры. Иногда мне кажется, что эта игра — единственное, что заставляет его задержаться на этом свете. — Садовники душ, святой отец. Я помню. Но даже садовникам время от времени требуется избавляться от слишком уж надоедливых сорняков. Они проходят сквозь огонь, и пепел их благодатью ложится на землю, давая возможность неразумным росткам продолжать тянуться к свету. Не в этом ли суть нашей с вами работы? — Нет, не в этом! Мы — лекари душ людских, но не палачи! — Генрих в возмущении своём начинает размахивать руками, и из-за длинных белоснежных рукавов жреческого одеяния начинает походить на большую сердитую птицу. — Не мы позволяем жизни появиться на свет, и не нам её отнимать! — В таком случае, зачем мы вообще нужны? Я видела этих людей, святой отец. Приходят в храм потому, что так нужно. Молятся не от чистого сердца, но от желания получить что-то, не прикладывая никаких усилий. Наши слова проходят мимо них. Мы не делаем их лучше. Мы… Такое чувство, что мы вообще ничего не делаем. Хотя можем — многое. Почему так? И вновь, как и в предыдущие тысячи раз за последние десять лет, Генрих смотрит на меня с сочувствием, тяжело вздыхает и отправляет прочь. И вновь я усилием воли заставляю угаснуть зарождающееся в груди чувство гордыни — очередной раунд нашей бесконечной борьбы остаётся за мной. Я возвращаюсь в свою келью и склоняюсь на колени перед священным ликом, что кажется живым в свете россыпи мелких свечей. У Солнцеликого много имён… И каждый сам выбирает, какому из них он служит. Я же свой выбор сделала — долгих десять лет назад. Услышь же дочь свою, Пелор, Хозяин Пламени… *** — Взгляни на меня, дитя Света. Ты совершила ошибку, но преподобный Генрих слёзно уверял нас, что ты полностью осознаёшь свою вину и раскаиваешься. Или он обманул нас? Патер Ромуальд привык, что на его вопросы отвечают — со всей возможной поспешностью, надеясь если не вымолить себе прощение, то хотя бы смягчить приговор. Никто не говорил напрямую, нигде официально это не было указано, но патер Ромуальд занимал при храме должность, вменяющую ему в обязанности следить за тем, чтобы никто из служителей храма… Скажем так, не превышал и не злоупотреблял своими полномочиями. Патера Ромуальда боялись, перед ним лебезили и старались как можно меньше попадаться ему на глаза. Мне же было плевать, и патера Ромуальда это порядком бесило. — Отвечай, Скатарово отродье! Отвечай, когда тебя спрашивают — и ты умрёшь быстро! Холод стальной перчатки обжёг щеку, а рот наполнился металлическим привкусом крови. Патер недовольно взглянул на металл, заляпанный алыми брызгами, и брезгливо вытер перчатку о моё лицо. Не то чтобы от этого она стала сильно чище, скорее наоборот — но суть была скорее в унижении, которое должно было заставить меня в конечном итоге сломиться и удовлетворить его любопытство… О, любопытствовать было чему. Их было трое. Муж, тиран и деспот, избивавший свою жену до полуобморочного состояния и упивающийся собственной безнаказанностью. Жена, в поисках лучшей жизни решившая прогуляться «налево». Любовник, привыкший брать от жизни всё и не сильно задумывавшийся о последствиях. Волей случая, все трое пришли ко мне исповедаться и в красках рассказали о своих грехах. Всех троих Пелор согласился простить. К несчастью для них — посмертно. Солнцеликий предоставил мне возможность лично зачитать приговор и исполнить его незамедлительно. Три осквернённых души смогли пройти сквозь священное пламя и очиститься от греха. Но когда Пелор поведал мне, что это будет испытание и для меня тоже, я не подозревала, что со смертью этих троих оно только начнётся. Лекари душ, но не палачи… Палач, стоящий прямо передо мной, наверняка не единожды произносил эти слова. Интересно, слышит ли он голос Пелора так же ясно, как слышу его я? Во взгляде Ромуальда появляется скука — он уже понимает, что я не буду скулить возле его ног и молить о пощаде. Наказание для столь тяжкого с точки зрения церкви поступка едино — смерть, и мы оба знаем об этом, так к чему ломать комедию и чувство собственного достоинства? Он занёс меч, готовый привести приговор в исполнение. Я зажмурилась, не желая в последние секунды своей жизни видеть его лица. «Я иду к тебе, отец…» Раздался влажный хлюпающий звук, с которым сталь входит в ничем не защищённую плоть. Мне на лицо брызнуло чем-то нестерпимо горячим, а в воздухе запахло металлом. На пару мгновений я, кажется, даже забыла о том, как дышать, ожидая ещё одного удара — но его не последовало, и я осмелилась взглянуть на тело патера, безжизненной кучей плоти валяющееся у моих ног. Убивший его стоял рядом, и я была почти уверена, что довольная улыбка скрывалась под забралом его шлема. А затем взгляд мой скользнул ниже, туда, где на котте был изображён светоносный лик, известный мне до мельчайших деталей… Только вот в отличие от привычных мне жреческих белоснежных одежд, его котта была багряно-красного цвета. — Прошу прощения за задержку. Позвольте представиться: патер Григорий, старший наставник ордена Святой Инквизиции. Не желаете ли поговорить о боге нашем Пелоре, без двух минут госпожа младшая инквизитор?