Горько-сладкий конец

После того, как Дейнерис с её армией и драконами ушла на юг, они стали жить как обычно. Восстановление Севера займёт десятилетия, но Санса, казалось, была одержима достичь того, что все считали невозможным, сосредоточив своё внимание на жизни своего народа. Ответственность Джона была более местного значения, концентрируясь на Винтерфелле и управлении замком и его людьми. Тем самым он позволил Сансе заняться более широкими вопросами их неоперившегося королевства. Это было истинным удовольствием — управлять местом, которое он звал домом, и многие люди здесь вспоминали его с большей любовью, чем он мог себе представить. И всё же… призраки его семьи по-прежнему никуда не делись. Иногда, поворачивая за угол, он впадал в оторопь от воспоминания того, как они с Роббом шныряли по конюшне, или как они с Арьей сидели под деревом в богороще и делили яблоко. Горько-сладкими были эти воспоминания. Они с Сансой мало видели друг друга в течение дня, хотя, если она случайно проходила мимо него в залах, то всегда останавливалась и разговаривала с ним о том, как проходит его день, и спрашивала, ел ли он. Это было довольно приятно… находил он, что кто-то беспокоится о тебе. Каждый вечер с заходом солнца он обнаруживал, что страшится темноты и того, что она сулит, всё больше и больше. Он жаждал удовольствия, которое обретал в её теле, но боялся уродливого чувства вины и стыда, всегда следовавшими сразу после. Шестью лунами позже, когда Санса нежно улыбнулась и сказала ему, что беременна, Джон не смог сдержаться от того, чтобы почувствовать облегчение. Утверждая, что ей с ребёнком будет лучше отдыхаться, если он будет спать в другом месте, он в тот же вечер переехал в другие покои. Если она и выглядела разочарованной, то Джон сказал себе, что это ему просто померещилось. — Мы должны написать Дейнерис, — сказала она в один день, позвав его в свой кабинет. Она была прекрасна в солнечном свете поздней осени; её волосы были заплетены в простую косу, перекинутую через плечо, а кожа сияла румянцем. Джон сжал рукоять меча, чтобы справиться с внезапной волной предательского желания. — Не могли бы мы подождать, пока не родится малыш? — спросил он. Санса покачала головой с мрачным выражением лица, и ему захотелось взять её в свои объятия. — Нет… нет, мы должны написать ей сейчас и сообщить, или она может заподозрить, что мы хотим отречься от своего обещания. Джон не мог отрицать, что ему хотелось этого, но он понимал, что такое будет значить, скорее всего, войну, которую они едва ли могут себе позволить. С того момента, когда Санса сказала ему, что ждёт ребёнка, в нём вспыхнула искра надежды. Когда-то он мечтал о жене и ребёнке, семье; и, хоть она и не была женщиной, которую он представлял, он обнаружил, что готов отчаянно держаться за свою красивую мечту. — Как скажете, Ваша Светлость, — сказал он, и её холодные глаза преследовали его весь день.

____________________________________

Королева прибыла за две недели до появления на свет ребёнка, погрузив весь замок в суматоху. Дейнерис была пугающей гостьей и заставляла даже самых бывалых служанок разбегаться по углам. К счастью или к сожалению, работа развлекать царственную тётю Джона выпала ему самому. Санса, всё больше избегающая его по мере развития беременности, в эти последние несколько месяцев стала для него почти чужой. Джон справедливо беспокоился о том, как преодолеть этот разрыв: Санса едва смотрела на него, едва уделяла слово на ужинах и быстро проходила мимо него, если они должны были пересечься где-нибудь в зале. Джон спрашивал себя, сердится ли она на то, что носит его ребёнка, или, возможно, из-за сделки, достигнутой с Дейнерис, чтобы купить его жизнь. Он, конечно, был сам на себя возмущён за это. — Ты ужасно задумчив, племянник, кто-нибудь говорил тебе это? — сказала Дейнерис, прогуливаясь с ним в богороще. Мужчина, Даарио, постоянная тень драконьей королевы, неотступно следовал позади. Джон крякнул и вздохнул. — Кто-то, может, и упоминал. — Мужчина со столь красивой, милой женой не должен выглядеть таким удручённым. Джон внутренне застонал, желая толкнуть свою тётку с её любопытствующими глазами и ухмыляющимся ртом. — Возможно, это не самый лёгкий союз, — признался он и тут же пожалел об этом. Он был ужасен в политических играх; видимо, поэтому Санса никогда не заставляла его участвовать в заседаниях совета с иностранными сановниками. Дейнерис сделалась задумчивой, почти обеспокоенной. — Это потому, что вы были когда-то братом и сестрой? — спросила она, как будто эта мысль была совершенно глупой. — Это накладывает некоторый отпечаток, — сухо ответил он, внутренне браня себя, но ему отчаянно хотелось обсудить эту ситуацию с кем-нибудь. Королева драконов слегка усмехнулась и остановилась, вынуждая Джона сделать то же самое. — Ты тратишь много времени на опасения, не имеющие под собой почвы, лорд Старк. Между тобой и твоей волчьей королевой есть больше, чем у большинства супругов когда-либо было: доверие и немалое количество любви, что стало ясным после моего последнего визита. Ты будешь дураком, если разбазаришь это. Джон был потрясён столь неожиданно сентиментальным поворотом беседы, но тут появился запыхавшийся Сэм с красным лицом. — К-королева, она, она… Джон, с застучавшим в нестройном ритме сердцем, бросился с места до того, как мейстер закончил.

______________________________

— Вы можете перестать вести себя так, как будто я собираюсь вырвать ребёнка у вас из рук и сразу же улететь на спине дракона, — сказала Дейнерис, принимая кубок вина, который Джон с возмущением наполнил ей. Санса сохраняла ледяное выражение лица, сидя на постели с их сыном у груди. Джон находил завораживающим то, что где бы она не сидела, она делала это так, словно сидит на троне. Служанка расчесала и заплела ей волосы; она была в тонкой батистовой сорочке и серо-сизом халате, накинутом сверху. Джон думал, что она — самое прекрасное, что он видел. — Разве это не то, что Вы собираетесь сделать? — невозмутимо спросила Санса, и тётя вздохнула. — Я долго обдумывала это и решила, что лучше будет не отнимать у Севера их первенца. — Как любезно с твоей стороны, — почти прорычал Джон, и Санса бросила на него взгляд. Дейнерис полностью проигнорировала это. — Однако я хотела бы испытать его. Санса нахмурилась. — Испытать его? Испытать его как? Драконья королева посмотрела на Джона, и он понял. — Нет, об этом не может быть и речи! Он всего лишь младенец. Дейнерис закатила глаза. — Я не имею в виду бросить его в очаг, племянник. Лишь простое пламя свечи, и я оставлю вас обоих в покое. Санса молчала, но напряжённое очертание её подбородка чётко выражало её неудовольствие. — А если он такой же, как мы; если он рождён драконом? — наседал Джон, встав между Сансой и Дейнерис. Драконья королева, изогнув брови дугами, изучала его мгновение и сказала: — Тогда я подожду, пока вы не произведёте на свет ещё одного ребёнка, чтобы забрать его. Я не совсем бессердечна. Джон подавил усмешку и повернулся к Сансе. В конечном счёте, это было её решение, да, но ему отчаянно хотелось закинуть их обоих на спину лошади и уехать далеко-далеко. Санса резко кивнула и наклонилась взять свечу с прикроватного столика. — Санса, — чуть не прорычал Джон, не в силах остановить себя. — Возьми его за руку, Джон, это должны сделать мы, — сказала она с каменным выражением лица и стала терпеливо ждать, пока Джон заставит себя пойти и взять своего маленького сына на руки. Он крепко спал с приоткрытым ртом; его черты были совершенны и прекрасны. Джон взял одну ручку сына, и маленькие пальчики тут же обхватили его палец. Он закрыл глаза и стал молить, чтобы боги даровали ему силы. — Вытяни ладонь, Джон, — мягко сказала Санса. Эти слова явно были предназначены только для него, и он увидел на мгновение страх в её глазах, прежде чем она снова вернула себе бесчувственную маску. Они обещали доверять друг другу, говорил её взгляд. Он вытянул пальчики сына, и Санса поднесла пламя свечи к его нежной ладошке. Это не заняло много времени. Младенец проснулся с заикнувшимся вздохом и начал плакать. Санса немедленно отвела свечу, и Джон обнаружил, что Дейнерис была рядом с ним, аккуратно опираясь на его плечо, чтобы удостовериться в безошибочном следе ожога. Она выглядела ужасно разочарованной, и Джону очень хотелось её задушить. — Довольны? — спросила Санса сквозь зубы, и не было ничего холоднее, чем её взгляд в ту секунду. — Да, — просто ответила Дейнерис. — Тогда уходите, сейчас же, — откровенно прорычала Санса. Джон никогда не видел её столь ожесточённой. Драконья королева, напуганная Волчьей, вылетела из покоев без оглядки, не произнеся ни слова.

__________________________________

Джон просто не мог нарадоваться на своего сына. Маленький Робб казался порой сном, и лёд между ним и Сансой постепенно оттаивал. Они вместе смотрели за сыном, тихо радуясь каждым жестом, каждым взглядом. Праздник именин, состоявшийся после отъезда Дейнерис, стал самым радостным событием в Винтерфелле за последние десятилетия. В то же время желание Джона Сансы не побледнело за время нескольких месяцев их разлуки. Оно стало ещё сильней, ещё отчаянней. Не проходило и дня, чтобы он не представлял себе, как она простирается перед ним в разных порочных, возбуждающих позах; каково её лоно на вкус; или как она будет выглядеть на пике наслаждения, сидя на нём верхом. Он чувствовал, что сходит с ума. Материнство было к лицу Сансе почти так же, как корона Севера. Улыбка, которую она приберегала только для сына, заставляла его внутренне натягиваться, а сердце — волноваться. Его стремление к ней, однако, имело мало общего с их ребёнком. Он обнаружил, что боится. Боится внутренней нужды, потребности в ней, что медленно пожирала его ночами, когда он лежал один в своей постели, поглаживая рукой член и вспоминая её жар, гладкость её кожи и милые тихие звуки, которые она издавала, когда он двигался в ней. Санса всегда была храбрее. Через несколько лун после рождения Робба она проникла в его комнату, и Джон почувствовал, будто попал во сне в ловушку, из которой не было надежды выйти. Она стояла в скудном свете угасающего огня очага, и, сбросив с себя халат, оказалась нагой, в совершенной тьме. Тени играли на её полных грудях, тяжёлых от молока, которым она кормила их сына — она решительно отказалась от кормилицы — и на округлом изгибе её мягкого живота. Джону тотчас же стало мучительно трудно. — Сними рубашку, Джон, — сказала она, и её взгляд, тяжёлый и полный решимости, оставил почти физический отпечаток на его коже. — Санса, — едва сумел он выдавить, сев, ошеломлённый и сжигаемый изнутри. Она пробудила в нём огонь, опаляющий его, словно настоящий. Она покачала головой и шагнула к нему; её волосы покачивались вдоль спины, сверкая серебром и золотом в свете луны и камина. — Твоя рубашка, Джон; сними её. Джон сглотнул и встал, медленно снимая её. Она разглядывала его с нечитаемым выражением лица, стоя на расстоянии вытянутой руки. Он вздрогнул, когда она коснулась одного из порезов, скользя пальцами по краю сначала одного шрама, затем всех остальных, пока он не задрожал от желания прикоснуться к ней. — О, Джон, — выдохнула она грустно и болезненно и наклонилась, чтобы поцеловать шрам, ближайший к сердцу, и Джон совершенно потерял контроль. Он взял её за волосы и судорожно впился в её губы. Казалось, между ними прошла искра, когда она ответила на его страсть своей, обернув руки вокруг него и прижавшись к нему всей длиной своего обнажённого тела. Они стонали в унисон; она засасывала его нижнюю губу, ногтями скользя по спине до самого низа. Его член тёрся о мягкое тепло её живота, и он застонал, чувствуя, как разрывается его душа. Санса начала прижимать его к кровати, и Джон охотно повиновался, созерцая её вид в полутемноте с раскрасневшимися щеками и влажными губами. Она оседлала его плавным, удивительно чувственным движением, которое было таким же, как в его распутных грёзах, так что он уже почувствовал себя на грани пика, и наклонилась, чтобы снова захватить его губы. Его отчаяние перешло во что-то лучшее, более сладкое, когда она погладила рукой его щеку и бороду. Он положил руки на гребни её позвоночника, затем заскользил к идеальному изгибу её полушарий и, наконец, к тяжёлой выпуклости груди. Она похотливо застонала ему в рот, когда он ущипнул её за сосок, и Джон зарычал в ответ. — Боги, Санса, — прохрипел он, почувствовав, как её скользкий жар коснулся его члена. — Боги. Она заскулила в ответ; её волосы упали вниз, занавешивая их, и она снова потёрлась, ища повторения этого ощущения. Его руки легли на её бёдра, двигающиеся в сводящем с ума ритме; влажные губы её лона шлифовали его член по всей длине. Она запрокинула голову назад с низким стоном. Он ещё не видел зрелища прекраснее, чем она в возбуждении, с грудями, тёршимися о его грудь, с закушенной полной губой в тщетной попытке заглушить причитающие стоны. Он наклонился вперёд, чтобы засосать прекрасное раздолье её шеи. Его, она была его. — Джон! — воскликнула она, вцепившись в него, и её маленькое, податливое тело затрепетало. Он крепко держал её, сохраняя её ритм; она была уже на грани. — Кончи для меня, милая, давай, — прохрипел он ей на ухо, укусив за мочку. Она достигла пика с воющим криком, который, он был уверен, наверняка слышали все в замке. Джон зашептал непристойные слова поощрения, произнося фразы, которые никогда не собирался говорить в присутствии своей леди-жены. — Возьми меня, Джон, — сказала она, когда смогла говорить, уткнувшись лицом ему в шею. — Возьми меня, пожалуйста. Джон, который никогда не мог ей ни в чём отказать, нашёл, что хотел этого не меньше. Он осторожно перевернул её под себя и вошёл в неё одним плавным толчком, заставив её выгнуть спину. — Так хорошо, Санса… так хорошо, — простонал он, сделав несколько медленных, глубоких движений, упиваясь горячими, влажными тисками её лона вокруг своего члена. — Да, Джон, о… да, — ответила она и подняла свои длинные, белые ноги, чтобы обернуть их вокруг его бёдер, и больше не было места для слов. Он брал её так, словно это могло спасти его душу, словно она удерживала в себе часть его самого; и это было похоже на сладкую, мучительную смерть. Он просунул одну руку на её полушарие, поправив угол своих бёдер, и Санса закричала, умоляя не останавливаться. Он никогда не слышал более сладкого, более невозможного требования в своей жизни. В тот момент он чувствовал, что может делать это вечно, просто чтобы она наслаждалась, просто чтобы заворожённо смотреть на румянец на её щеках, на её качающиеся груди в такт бешеному ритму его бёдер. Но когда её мышцы внутри сжались вокруг него и она изогнула спину, он потерял всякое чувство разума. Словно издалека он слышал, как она называет его имя, и застонал в ответ, ощущая, как в паху скручивается горячий клубок и разрывается в ослепляющем облегчении, сжигая всё остальное. Пришедши в себя, он оказался в её надёжных объятиях, словно в колыбели, а голова его прижалась к одной из её грудей; она успокаивающе запустила пальцы в его смоченные потом волосы. Её сердце трепетало, отрадно бившись под его ухом, и он никогда не чувствовал себя таким удовлетворённым, в такой безопасности. — Возвращайся в мою постель, — прошептала она чуть хриплым голосом. — Возвращайся в мою постель, Джон, и поклянись, что не оставишь её. Джон поёжился, ожидая чувства вины, стыда от того, что они делали, которые заберут у него счастье, надежду на жизнь в радости и мире; но не чувствовал ничего, кроме её тёплого, слегка влажного тела, которым она прижалась к нему всей длиной. — Да, — сказал он и поднял голову, чтобы найти её губы своими. — Клянусь в этом.