Принцип подобия

— Они чокнулись. Просто на пару чокнулись, — хмуро пробормотал Целест. Красновато-лиловая, похожая на орхидею, резиденция осталась в сотне шагов, только тогда он прервал молчание. — Элоиза говорила правду. — Знаю, — отмахнулся Целест. Из кармана едва не вывалился давешний баллон с нейтрасетью, а вместе с ним – воспоминание о перепуганной официантке. Клубок королевских кобр она привечала бы охотнее. — Но это глупо, воображать, будто девчонки убедят народ, а хотя бы и аристократов в том, что мы… — Необходимы? – Рони остановился возле рекламного щита. На нем простенькой голограммой мелькала Вербена; зернистая и грубо выполненная копия уровня театральной декорации, но даже в виде рекламы она завораживала до мурашек по спине. Мимо торопливо семенил приземистый человечек в мятом костюме и нечищеных ботинках, жеваное лицо его выражало тревогу. Наверняка, посыльный или мелкий клерк, посланный с неким поручением в богатый квартал. Поравнявшись с рекламным щитом, он едва заметно улыбнулся землистыми губами. – Есть мозг, и есть чувства, Целест, — прокомментировал Рони. – Магниты защитники и спасители, понимает мозг, а страх кусается под кожей. Страх и ненависть. А кожи-то побольше. Точно в подтверждение, он ущипнул себя чуть ниже локтя – на месте захвата зарозовело пятно; затем спрятал ладони в карманах. Покачивалась «бирка», отзеркаливая блики фонарей и голограммы. Целест коснулся столба, на котором крепился щит, взметнулся разряд, и аляповатая картинка засияла вдвое пронзительней. На темный асфальт срывались искры, словно Вербена разбрасывала бриллианты. Мир Восстановленный служит Эсколеру. Эсколер служит Виндикару, а Виндикар – Вербене. И Целест тоже служит Вербене. — Проклятый указ. Прежде было лучше – мы сражались с одержимыми, а не волокли в Цитадель. Честный поединок, а не истязание… — он поджал губы, а в глазах мелькнули золотые кошачьи искры, — Народ превозносит разных там благородных рыцарей и героев-спасителей, но не палачей. О да, моя сестрица права. Чего нельзя сказать о Совете. — Не нам решать, — и Рони зашагал вдоль гранитовых и позолоченных заборов, постепенно полумрак проглатывал его. Целест подмигнул Вербене-рекламе. Законное-незаконное воздействие – без гипноза и прочих «мистиковых штучек», так? Мозги — под толстой костью черепа, а шрамы заметны на коже. Из-за редких туч выглянула луна, желтоватая и какая-то болезненная. Вербена красивее, решил Целест. Она – икона, что вернет веру в праведность Гомеопатов и бойцов-Магнитов? Символично. Глупо (а Рони поддакивал бы Элоизе, хоть прикажи она мяукать с крыши здания Сената), но символично. — Пора домой, — догнал он мистика, подсчитывая: через час-полтора доберутся до Цитадели, можно поймать мобиль – тогда быстрее, но пока нет дождя, Целест предпочитал прогуляться. Он надеялся помимо сестры повидать и мать, однако Ребекка Альена сопровождала мужа на очередном официальном приеме. Кроме того, Ребекка несколько раз *убедительно просила* Целеста «приходить без сопровождения… своего друга». Тем лучше, что их не застали дома. А время… август прохладен, но ласков, и город полнится самоцветами огней и впечатлений. Не потеряют их в Цитадели за лишние полчаса. В расчетах он ошибся. Техника Мира Восстановленного – во всяком случае, в крупных городах, — сравнялась с той, что была до эпидемии, а порой владельцы фабрик и заводов доказывали в Сенате, потрясая платиновыми перстнями, что опередили и обогнали старый мир. Вот только применение изменилось – например, привилегия быстрой связи оказалась у Гомеопатов. Резкий визг – Рони всегда сравнивал его с визгом поросенка, которого обрекли стать колбасой, — прервал их. Целест подначивал напарника насчет Элоизы, Рони традиционно пожимал плечами, но тревога напомнила о том, кто они. — Около Белого ручья. Улица Новем, — встряхнул брелок Целест. Змеиные зрачки и координатная сеть ощутимо жгли запястье. — Там дома. Жилые, — уточнил Рони зачем-то, на самом деле высматривал ближайший мобиль. Если владелец не захочет отдать Магнитам добровольно, допускается краткосрочный гипноз. Устав, параграф восемьдесят два дробь шесть. – Неужели никого дежурных поближе? — Должны быть. Тиберий с Иллиром вроде, — припомнил Целест; он выскочил на проезжую часть и размахивал нудно пиликающим брелком. Почти тут же затормозил длинный пурпурный мобиль – сигнал тревоги знаком не только Магнитам, но и простым гражданам. Или тот, кто сидел за рулем, просто не решился размазать Целеста по асфальту. — Не справляются, значит, — Рони пронаблюдал, как Целест за шкирку выкинул владельца мобиля – невысокого и какого-то смазливого, словно фарфоровая кукла с яркими губами и волосами из желтых шелковых нитей, паренька; тот шипел и потрясал затянутыми в серый бархат кулаками, но мобиль уступил. «Дополнительная причина недолюбливать Магнитов», — подумал Рони. В салоне крепко пахло сиренью. Целест выжал максимум, а мотор был хорош, улицы и фонари закрутились, почему-то напомнив Рони шоколадный коктейль с вкраплениями разноцветных капель-мармелада. «Я еду убивать, а думаю о мармеладе…» — он потер щеку. Он забыл пристегнуться, и теперь вцепился в скользкое лакированное сидение до побелелых ногтей. — Не убивать, а выполнять долг. И незачем думать вслух. Это тебе нет разницы, пользуется собеседник языком или нет, а не окружающим, — Целест резко повернул налево, подрезал сразу двоих. Вслед полетела отборная брань. Он помахал из окна, демонстрируя свой визгливый универсальный пропуск. Брань, пожалуй, стихла – почти стихла. Выражения изменились — точно. «Но «ублюдок мутированный» звучит не лучше простого «куда прешь, болван». Улица Новем, что у Белого ручья, более всего напоминала задний двор. Одна из первых в Виндикаре, застраивалась она стихийно, а кровью в ее тощих жилах была вода. Каждый норовил поставить дом поближе к холодному чистому источнику – вроде бы, подземному: Белый ручей не вытекал из реки и не впадал в нее; дома напоминали кур у поилки – кур облезлых и тощих; как и хозяева, они ссорились из-за удобного места, возвышения, узких мостиков и чахлых кустов. Бедняцкие хижины в два, редко три этажа – каждый забит под завязку, давно облупились, выставив напоказ уродливые кирпичные шрамы. В криво огороженных дворах висело белье и играли чумазые ребятишки. Власти Виндикара уже лет десять собирались облагородить улицу Новем, однако все проекты благополучно засыпали под сукном. Может быть, теперь займутся, — подумалось Целесту. Они ворвались в смрадный туман – смесь нечистот, прогорклого рыбьего жира и моченых яблок, бурый и плотный, как болотные испарения. Рони даже отпустил свое сидение и зажал нос. — Магнитов-то зачем вызвали? – зафыркал Целест. – У них канализацию прорвало… Мобиль едва протискивался между домов-«кур». Скоро придется бросить, а далее бежать на своих двоих. Целест покосился на Рони: неважный спринтер. Хорошо бы «клиент» не оказался в каком-нибудь недоступном тупике… — Одержимый травит, — Рони подумал о том же, вздохнул, — Либо иллюзия. — Вычислить никак? — Ты ведь знаешь – «психи» сильнее мистиков. До призыва. Мобиль подцепил закругленным носом связку развешенного белья, и сочно плюхнулся в огромную лужу — по окна. Лужа, кажется, не высыхала со времен первой эпидемии. — Вылезаем, — объявил Целест. Круглое лицо Рони вытянулось, и Целест счел нужным ободрить напарника: — Я слышу крики и вроде… недалеко. Они вымазались в грязи и едва не заблудились среди одинаковых, как кротовьи норы, лачуг и вонючего тумана. Людей по пути не попадалось, неудивительно – от одержимого или бегут, или… не успевают. «Крики», сказал Целест. И ошибся. На пустыре, зажатом свалкой, ручьем и дикими колючками, творилось действо. Именно так – действо. Обитатели улицы Новем решили присягнуть на верность самозваному правителю, а то и божеству. Мужчины, женщины, старики и дети застыли в коленопреклонной позе перед ядовитым «святым» — косматым парнем, типичным работягой с низким лбом и мощными руками. Парень был плотью от плоти улицы Новем – и ее безумием. Люди нечленораздельно подвывали, выражая покорность одержимому. Монотонный гул перемежался всхлипами. — Теперь проще определить, а? – заметил Целест. Никто не помешал им подойти ближе, ступая чуть не по головам или откляченным задам. Казалось, они развалятся комьями протоплазмы, словно трухлявые грибы, стоит толкнуть посильнее. — «Псих»? Но запах… откуда? — Рони моргнул. Он заметил, что почти все жертвы ранены; у светловолосой девушки в рваном голубом платье были выколоты глаза, и в кровоточащее месиво забилась галька из ручья. Ее сосед скалился единственной верхней челюстью. Нижнюю глодал поодаль, в репейных зарослях, бродячий пес. Пес вилял хвостом и тоже по-своему благодарил одержимого – сознательно, в отличие от людей. Затем Рони увидел обнаженную беременную со вскрытым животом – плод вывалился и болтался на пуповине, похожий на крупное яблоко, женщине полагалось биться в агонии, а она кланялась самому ложному из богов; он отвернулся. — Не слишком буйный, — сказал Рони: смрад и зрелище подталкивали к горлу комок тошноты. Побыстрее закончить, и… наверное, кого-то еще можно спасти. — Я прикрою, — ногти Целеста потемнели и ощерились иглами. Десятки игл – в них яд, но не смертельный; попадет в человека и вызовет сон. Предосторожность. Рони шагнул ближе – едва не поскользнулся на кровавом пузыре плаценты, на чьей-то оторванной кисти. Пара минут. Пара его личных кошмаров – профессиональных, спасибо учителю Иллиру – и не только ему, кошмаров… а потом улица Новем станет почти прежней. Мертвых оплачут, а Магнитов – проклянут, «как всегда опоздали»; ничего не меняется. — Ближе, мальчик, — внезапно сказал одержимый. Рони остановился, открыл рот, позволяя отравленному воздуху въедаться в легкие. Опять! Опять эти «новые», разумные одержимые – их следовало связывать и пытать в Цитадели. «Вместо честного боя — истязание», говорил Целест. Целест прав. И это плохо. Очень, очень плохо… Жестяной баллон с нейтрасетью охладил руку, а строки указа – разум. Да будет так. Целест сжал челюсти до скрипа, на скулах дернулись желваки. "Разумный" одержимый — нужно присоединиться. Телекинезом он извлек напугавший официантку баллон, мрачно подумав: хорошо, что в действии не видела. Баллон поплыл вперед, мерно покачиваясь, будто запечатанная бутылка с посланием на океанских волнах. Живой ковер из истерзанных "рабов" зашевелился, смыкаясь перед Рони — протянутыми руками, изуродованными лицами с засохшей слюной и кровью; одержимый по-бычьи мотнул приплюснутой головой. Разумный, да... он сознавал силу, он умел ею распоряжаться. "Чем он отличается от Магнита, если соображает? Жаждой крови? И только?" — мелькнула мысль, и Целест отогнал ее; солдатам не следует рассуждать о человеческих лицах за звериными масками врагов. Себе подобных убивать трудно. "Сейчас начнется". — Эк вас набежало, — одержимый оскалился нечищеными зубами. В его колени тыкалась слепым щенком девочка лет двух или трех, он подхватил ее. Девочка тихонько пискнула, когда одержимый вдавил мозолистые пальцы в глазницы, и заструилась бело-розовая, как яичный белок с кровью, жижа. Одержимый швырнул ее Рони, и ослепленная прижалась лицом к бедру, пачкая джинсы. Рони медленно отодвинулся. — Пшел отсюда, если не хочешь того же. — Ты не настоящий одержимый, — баллон скользил, и Рони боялся его выпустить. "Не смотри на людей. Нельзя спасти всех". — Тем хуже. Ты убийца. Белесые ресницы дрогнули — Рони сливался сознанием с одержимым, то была битва. Мистик справится с "психом", подобное исцеляется подобным. Одержимый — болезнь, а он — лекарство. Нейтрализуется. Потом — нейтрасеть. Нейтра. От слова «нейтральный». Вне войны. Вне боли. Это правильно. В отличие... — Твою мать! — где-то в иной галактике заорал Целест. Рони мотнул головой, словно отгоняя навязчиво зудящего комара. Нет, не прервется. Недо-призыв/контроль требует сил, размыкать нельзя. Введенное в кровь лекарство (яд?) не откачать, хоть вскрой бритвой вены. — Твою мать, — повторил Целест негромко. «Паства» одержимого закопошилась, подгоняемая «пастухом», Целест сравнил их с сонным осенними пчелами. Рони потревожил матку — пчелы будут кусаться. Предсказуемо. Обитатели улицы Новем поднимались на нетвердые ноги, шатаясь побрели к Целесту. Тоже предсказуемо. Среди незнакомых лиц Целест выхватил два. — Невозможно, — он взмахнул обеими руками, горсть игл сорвалась и зацепила ближних «новемцев», те немедленно повалились на гальку и зычно захрапели, но задние ряды подпирали, и спящие очутились под ногами собратьев. Одному мужчине острым каблуком отсекло пол-уха. — Невозможно, — Целест будто забыл тренировки, собственную силу, не говоря уж об Уставе. Тиберий и Иллир. Воин и мистик – их с Рони учителя; смуглый невозмутимый атлет и его субтильный, хрупкий почти по-женски напарник; они вышагивали вместе с остальными зомбированными. Магниты – жертвы «психа»? Воинов порой «затягивало» — новичков-идиотов, позавчера овладевших даром и уверенных, будто сумеют одолеть одержимого-психа, но Тиберия… учителя? И мистика? Кукольно-красивый, слащавый какой-то, с плавными жестами и тянущим выговором, Иллир все-таки обучал молодых, и Рони отзывался о нем уважительно. Так не бывает. Магниты – санитары, не слуги одержимых. Целест попятился. В голове было пусто, словно ему тоже промыли мозги, только мигал почему-то веселеньким желтым вопросительный знак. Тиберий прокладывал себе путь, сшибая собратьев по несчастью. Магниты всегда впереди, даже чокнутые, подумалось Целесту и он хихикнул. Когда бывший учитель приблизился, Целест заодно узнал и причину омерзительного смрада-тумана: Тиберий разлагался. Язвы вспухали и лопались, словно пузыри болотного газа. Язвы были белесые, как гнилостный налет на переспелых фруктах, кожа Тиберия почернела и надулась, разрываясь при каждом шаге. Он еще жил, однако немногим отличался от очень несвежего мертвеца. «Его ресурс», — Целест задышал ртом: от вони слезились глаза, — «Весь его ресурс… вот в этом… самоуничтожении…» Рядом с Тиберием, как и полагалось, семенил Иллир. Золотистые волосы порозовели от крови – чужой или своей, проломлен череп или проломил другому, — Целест разобрать не мог. Иллир кокетливо улыбался, будто перед зеркалом, собственному отражению. Изящные ладони он сложил в молитвенном жесте. «По крайней мере, он не слишком изменился», — Целест хихикнул и закашлялся. У них с Рони мало времени. И явно невыгодный расклад. Тогда чего он ждет? — Прости, учитель, — и Целест ударил. Он предпочитал иглы, но выбрал огонь. Представляя в воображении Декстру с суровой складкой у рта и факелом вместо прически, он просил прощения и каялся. Огонь – это чистота, говорила Декстра. Целест очищал. Гнилая плоть вспыхнула с податливостью свежей нефти, и Тиберий зашипел, а может быть, шипел кипящий гной. Огонь перекинулся на «новемцев», кто-то завизжал – от злости, не от боли; массу слепило в ком, и ком катился к Целесту. «Я должен защитить Рони», подумал тот спокойно. Только выкрикнул. — Призывай на месте! Как там? В особо экстремальной ситуации, оговоренной подпунктами (какими?) допускается… мать вашу, допускается. Когда тут из Магнитов трупные бомбы клепают! «Лишь бы Рони услышал меня… лишь бы…» «Ком» прижал Целеста к репейным зарослям. Колючки запутались в волосах и царапали через свитер и джинсы, словно разозленные коты, а впереди был яд и огонь. Чужой яд – его огонь. «Я не неуязвим…» Тиберий выступил вперед. Наверняка, «разумный одержимый» до сих пор управлял им, как и остальными – и надеялся выиграть битву на уровне физическом хотя бы; кожа на лице учителя сгорела полностью, оголив остов черепа. Когда он открыл рот и выдохнул ядовитый дым, напоминал дракона из легенд. Правда, драконы не горят… «Нет уж… я буду драконом», — Целест ощутил боль кислотных и обычных ожогов, коротко взвыл, ответил новым залпом огня. Он попытался левитировать, на нем повисли сразу двое новемцев. — Отцепитесь вы! – заорал Целест, пытаясь стряхнуть их; он сражался в первую очередь с Тиберием… и Иллиром? Где мистик? Черт с ним, с мистиком. – Я ваши долбанные задницы спасаю!.. Свою, впрочем тоже. Целест не отрицал. Не хотелось сдохнуть, вроде мыши под веником и от руки собственного учителя. Адреналин бился в горле, висках и мокрых от жара и пота ладонях. Целест понимал: сейчас «сонные иглы» не выйдут; «чары» воинов-Магнитов – от плоти и крови. Плоти… гниющей. Рони знал о битве. О пожаре, что взметнулся над улицей Новем, о загнанном в угол Целесте и черной лавине. Знал… но не мог вмешаться. Каждому свое, и от него, мистика, зависел исход. Он не двинулся, когда пламя лизнуло волосы и одежду, когда несколько капель яда прожгли дырки на любимом свитере. Это – только тело. Тело не важно для мистика… и для «психа», если на то пошло. Рони впитывал. Более всего это напоминало битву змеи с крысой; иронично – обычно с крысой сравнивали его, но теперь он был змеей. Он заглатывал одержимого («призывай на месте!»), мерно и спокойно. Крыса сопротивлялась, егозила и кусалась. Голый хвост разметывал пыль, кровавую пыль. Еще можно сравнить с промокашкой… его разум – промокашка, что впитывает чернильное пятно. Главное – успеть. Прежде, чем убьют Целеста. Язык Тиберия вывалился, похожий на бурый гриб, но на очередной плевок кислотой его хватило. Целест увернулся – опалило только голень, он покатился в репейник, стараясь не замечать пульсирующую боль и мелкие царапины. Уничтожить… нужно уничтожить. На сей раз, удар был не просто огнем. Плазмой. Лежа в обугленных репейниках, Целест наблюдал как исчезает в белом зареве его учитель, тот, кто объявил испуганному мальчишке – «Приветствую воина-Магнита!»; изводил на тренировках и пожимал руку после удачных операций. В горле собрался спазм, словно Целест проглотил колючку, он сглотнул. Потом сообразил: остальные не нападают. Будто гибель «вожака» остановила зомби. На самом деле… — Рони? — Я… я успел, — теперь мистик позволил себе стать живым; Рони выскочил из толпы потерянных, недоумевающих новемцев – многие мертвы, но те, кто стенают от боли – живы и будут жить, — Я успел… Он забрался в репейники – к Целесту. — Ты ранен, — указал, но не осмелился тронуть расплывшийся кислотный след на ноге – темно-коричневый, с мелкими папулами. В Цитадели вылечат, но шрам останется, наверное. Рони протянул руку, помогая напарнику встать. — Я убил Тиберия, — сказал тот. Он стер кровь со щеки. Огляделся – пустырь между Белым ручьем, свалкой и зарослями был выжжен и залит кровью, полон убитыми и ранеными. Они победили, но какой ценой! — Гребаные одержимые… что они такое? Как ему удалось «поймать» Тиберия и Иллира? Рони покачал головой: — Нет, Целест. Только Иллира. Я чувствовал… одержимый управлял Иллиром, а тот – Тиберием. Он развернулся и указал на своего учителя. Светловолосый мистик — ныне его волосы сгорели вместе с половиной одежды, стоял на коленях рядом с останками Тиберия, согнулся пополам. Его то ли рвало, то ли рыдал надрывно, а может, то и другое вместе. — Иллир? – Рони тронул плечо учителя. — Я все помню. Ты ведь тоже. Ты знаешь, — Иллир ухмыльнулся. Он безумен, и это не имеет отношение к одержимым и эпидемии, даже к поговоркам «все мистики – чокнутые», понял Целест. Иллир хрипло захохотал. Левую сторону некогда красивого лица покрывал полумаской багровый ожог, нос провалился, а единственный глаз лихорадочно блестел. — Новые одержимые. Они явились, чтобы уничтожить нас. *