Принцип подобия

«Каждая история заканчивается», думал Рони. На серо-белой стене улыбалась глянцевая Вербена; лунный свет бликовал в лунных же глазах. Она подмигивала – ободряюще? Не бойся. «Мы проиграли? Амбивалент… он ведь продолжит убивать?» «А что лично ты и Целест сделаете? Запретите ему? Пара Магнитов, к тому же противопоставивших себя равно собратьям и людям. Пара идиотов». Он завернулся в одеяло, но и под ним мерз – до озноба, зубы отбивали чечетку. Рони перевернулся на левый бок – еще не хватало разговаривать с нарисованной Вербеной. Успеет еще наслушаться чириканья живой. Целест вернется через два-три часа, и к рассвету они покинут Виндикар. «Главы знают про Амбивалента, но ничего не делают», — пожаловался он. Осознал, насколько глухо, словно в запаянной бочке звучит голос. Звучит? Вслух или мысленно? Помни, не все телепаты… — Кажется, я снова исчерпал ресурс. Или у меня потихоньку едет крыша, — пробормотал Рони. Он сел на кровати, набросив одеяло на голову. Он смахивал на шутовского призрака. — История заканчивается, — проговорил Рони, наблюдая, как дрожит слезная влага – Вербена готова разрыдаться, потому что они сдались, они убегают, словно крысы с корабля, они отдают Виндикар Амбиваленту. «Просто дождись Целеста. Он так решил. Он всегда решал. Мы единое целое, до скончанья времен, в смерти и жизни». Вербена укоризненно покачала головой. Реальная-то висла на Целестовой шее, беспомощная девчонка, а клятый портрет одержим демоном, имя демону – совесть. Рони откинул одеяло. Тишина серо-бурых коридоров. Успокаивала – Рони прожил в мрачном замке-Цитадели много лет; у ног ее – орущее мясо, паутина нейтрасети и клетки, за углом притаились зомби-отключенные, и в стены въелся запах гари, но дом не выбирают. Рони постучал к Тао и Авису – нужно поговорить. Авис, наверняка, догадывается. Ясновидящий же. Или все куда проще, Целест на ужин не явился, а запасливый Рони набивал карманы едой. Авис уставился, шевеля губами, будто проговаривая проклятие. И отвернулся. «Я просто скажу… «До свидания». Никто не отозвался через три, пять и десять минут. Рони сполз вдоль дверного косяка, жалея, что так и не научился у Целеста курить – ожидание проще всего измерять в сигаретах, успокаивать нервы – тоже. — Ты сегодня уходишь, — послышался голос, Рони вскинул голову. — Аида, — он не почуял ее – то ли задумался, то ли потому что перед глазами корчился в танце и агонии безымянный бродяга, и вслед за ним плясали в грязном перегное вши. Рони видел такое прежде, когда Целест призывал одержимых. Но бродяга был нормален, всего-навсего пьян. За это не убивают. — Но вы уходите, — Аида села рядом – на корточки, по-мужски. «Я проговаривал мысли вслух», понял Рони. — Ты знаешь. — Многие знают. Думаю, Магниты – все. Не вмешиваются – это верно, Целеста можно понять, а ты – его напарник. — Звучит как «его собственность», — Рони улыбнулся. Аида – следом, демонстрируя желтоватые неровные зубы. — Ты ведь ждешь его. И пойдешь за ним. «Всегда», — но теперь Рони забыл произнести вслух. Аида уставилась на него, круглыми по-совиному глазами, немигающе и насмешливо, то ли ожидала, что мистик «переведет» мысли на язык тех, кто неспособен общаться телепатически, то ли… Она запустила обгрызенные ногти в белесые волосы, второй рукой подхватила мягкий подбородок. Притянула к себе – губы сверкнули голыми кусочками мяса, как свежеванные тушки мелких грызунов; она будто собиралась проглотить Рони. И он не противился. Поцелуй оказался горьковатым и мокрым от слюны. Рони думал о том, что частицы чужого тела проникают в него – почти как яд Целеста в того несчастного, Аида тоже воин, может быть, она захочет убить его. Но не оторвался. Потом она выпрямилась и дернула за руку – Рони неуклюже плюхнулся задом об пол, прежде чем встать. Аида протащила его по полутемныму коридору, втолкнула в пустую келью. — Здесь не помешают, — оскалилась она. Ее келья была серой, выстуженной и пустой. Она напоминала отключенного – мысли, чувства и самые краски испарились в каменное бесцветие. Пахло пылью и застарелой грязью, въевшимся сигаретным дымом. Непроветренная, душная комната. Аида отравляла себя, одиночество – ее. Круговорот. Рони пришлось подтянуться на цыпочки, чтобы вновь поцеловать ее. «Я никогда не увижу Элоизу – больше никогда, и Целест не взял меня с собой, или точнее, она не захотела проститься. Она права – так проще. Но я же мистик, можно представить…» Ваниль и мед, так пахнут только рыжеволосые – и светлокожие; не открывать глаза – не видеть Аиду с ее губами-тушками, скуластым мужицким лицом и загрубелыми руками воина. Иллюзии мистиков – не только бесконечный кошмар. Аида потянулась к его брюкам, стянула их, а следом и свои. Она носила черные «боксеры», у нее узкие бедра и почти нет груди. «Из нас двоих, она больше похожа на парня», почти развеселился Рони, и вновь отгородился образом Элоизы. Такой способ проститься. Он оборвал себя – уже лежа на спине на жесткой кровати. Поклялся ведь – никакого осквернения образа. Элоиза – Мадонна, Прекрасная дама, можно воображать ее медяные волосы, изгиб шеи с тонкой венкой и ванильное дыхание, но не… ниже. — Аида, — сказал он. — Все окей, малыш, — прошептала воин неожиданно ласково. Сорвала белье и запрыгнула сверху, зажимая костлявыми ногами, словно защелкивая тиски. — Аида, — повторил Рони. Это было честно. И гораздо лучше, чем Рони всегда думал. Говорят, мистики забывают о плоти, затерявшись в лабиринтах разума – собственного и чужого; но Аида с острыми выпуклостями ребер, впалым животом и маленькими мешочками грудей была хороша, а внутри нее – жарко и сладко. Он протянул руки, чтобы удержать ее за бедра. Она запрокинула голову назад, и некрасивое лицо перекосило в гримасу. Но Рони смотрел на нее, — он хотел видеть Аиду, а не слепленные из памяти и фантазий, образы Элоизы. «Это… честно». После она прижалась к нему, обнимая – не слишком страстно уже, скорее так обнимают диванные подушки и плюшевых зверей. От нее резко пахло потом, спина и затылок липли к пальцам – Рони гладил Аиду по волосам и выступам позвонков. — Спасибо, — сказал он. — Тебе, — уточнила воин. Чмокнула еще раз и встала, чтобы распахнуть окна. – Дождись своего Целеста здесь, хорошо? Мне… так страшно одной. Рони молча кивнул. * «Мы с Касси все устроим», пообещала Элоиза напоследок. Целест торопился, и пальцы его соскальзывали с руля. Хотелось по-детски вгрызться в указательный; подогнать мобиль пинком. Он остановился в шагах ста от резиденции, высунулся – на манер суриката, огляделся по сторонам. Тихо. В первый день года – празднество, бедные кварталы-то полны плясками и гуляньем, уже неофициальным, но в роскошном «верхнем городе» царила чинное спокойствие. И высокие заборы. «Не нарваться бы на стражей. Или соседей. Или слуг или стражей соседей», — Целест закрывал дверь мобиля аккуратно, а она возьми и хлопни. Он втянул голову в плечи. «Я вне закона», подумалось ему. Мысль была опасной, как зыбучий песок, и он ответил себе: но это не значит, что я собираюсь убивать… Целеста мучила совесть. Стоило зажмуриться, и плясал по внутренней кромке век завшивленный пьяница, а потом горло его лопалось с треском, как переспелый плод. Магниты – не убийцы, говорила Декстра, и щелкала пальцами. Магниты – спасают людей. — Пошли все к черту. Декстра тоже. В конце концов, ни она, ни этот сонный тюлень – Винсент (а еще Глава мистиков) – не помогли… Он собирался забрать Вербену и уходить сегодня же. После горе-выступления (она не виновата, она все сделала правильно!) ей явно грозил… не то, чтобы домашний арест, но не отпустили бы так легко. Целесту оставалось лишь догадываться, что могут Эл и Касси «устроить» со стражами. «Снотворного им, что ли, подсыпать? Или слабительного?» Калитка оказалась незаперта и таилась почти кокетливо – мол, вот она я – специально для тебя. Целест тронул прохладный металл, витье в форме то ли цветка, то ли закорючки неровного почерка, и она поддалась – почти бесшумно. Смазывали регулярно. Против воли, костяшки ощетинились выступами шипов, но по ту сторону забора Целест увидел сад, дом и… и больше ничего. И никого. «Словно вымерло», — тишина давила на уши и виски. Он подумал о том, что похищает Вербену. Отнимает у Виндикара богиню – куда уж дальше. Преступник. Целесту едва удалось сдержать гортанный смешок. Тишину так и хотелось стянуть, через горло, как «колючий» свитер. Мягкая обувь о мрамор – тоже бесшумно; Целест нарочно притопнул пяткой, убедиться – звуки остались. Хоть какие-то. «Почему тихо так? Ни слуги, ни стража, ни-ко-го…» Договаривались – Вербена подойдет к калитке или воротам, а он ее перехватит. Если повезет, успеет проститься с Элоизой – эй, сестренка, не надейся, мы не навсегда. Мы вернемся и надерем задницу Амбиваленту, может быть, через пару месяцев, только неофициально. Целест жевал окурок, попутно размышляя, где будет доставать табак за пределами Эсколера; чутко приглядывался к ночным темно-индиговым теням. Луна заточила кромку забора; вычурный дом сделался карточным и картонным, а фонтаны и статуи в бесплодном пока саду превратились в привидения. Целест ждал Вербену. Слой за слоем налипала тишина. Целест толкнул дверь черного хода. Оказалось незаперто. Внутри – запах сушеных цветов, грузные каменные и железные пузыри ваз и мрамор, много мрамора, это холодный камень – весна выдалась теплой, но в холле все равно льдисто, почти как в подвале дешифратора. Элоиза и Вербена, несомненно, вспоминают. Поэтому, в их комнате наверху камины и всегда тепло. Никого. Ступеньки – и забери Вербену сам. Если хочешь что-то сделать, делай это сам. «Почему она не спускается?» — нахлынул страх. До комнаты Элоизы и Вербены он домчался в три гигантских скачка. Перед глазами ярко, как худшие из картинки мистиков, нарисовалась Вербена – привязанная, посаженная на цепь, как дворовая собака. С отца станется. И Элоиза… да что, в конце концов, она может? Все эти игры в демократию длятся ровно до первого «звоночка». Альена остаются Альена, но Адриан – Верховный Сенатор, а Элоиза – просто рыжая девчонка. «Я заберу Вербену в любом случае», — из-под ногтей левой руки ткнулись и поползли иглы. Целест слишком часто призывал их в последнее время, но это такая мелочь, верно? На фоне остальных нарушений правил. «…Или их обеих». — Т-сс, — его плеча коснулась ладонь. Целест успел распознать, что она невелика, а прикосновение – вкрадчиво; он развернулся и едва не всадил шипы в живот… — Касси! – выдохнул Целест, пряча оружие. Виновато, как неуклюжий котенок, не вовремя выпустивший когти. – Прости. Ты… не надо так. Подкрадываться. «Подкрадываться к Магниту? Этот губастик? И я его не почуял…» — Целест нахмурился и мотнул головой. — Т-сс, — повторил Кассиус. — Заходи осторожно. Наверное, лучше бы завязать тебе глаза, но боюсь, у нас нет времени… — Касси, какого черта? — Целест попытался вывернуться из вельветовых – перчатки напоминали крысиную шкурку, — «объятий». Инстинктивно хотелось вытереть край ладони о джинсы, встряхнуться – облитым грязью псом. «Я неблагодарная дрянь», укорил себя Целест. – «Они ж мне помогают». – Где Эл и Вербена? Кассиус приподнялся на цыпочки, будто собираясь поцеловать. Голубые глаза блестели почти лихорадочно – у него был не лучший день, как у нас всех, — посочувствовал молодому сенатору Целест; он почти не отпрянул, когда розово-бежевый вельвет ткнулся в подбородок. Указательным пальцем, словно гладил кошку. На самом деле, Кассиус хотел приложить палец к губам Целеста. Только поэтому и не получил в морду – хотя бы «дружески». — Не кричи, когда войдешь. Конечно, Целест вышиб дверь плечом и пинком c разворота. Первой он увидел Элоизу – она неаристократично ссутулилась на прозрачном столике, и уставилась перед собой – на кресло или кого-то в кресле, полураздетая – в старом домашнем платье мышиного цвета со сползшей правой бретелькой; к Целесту кресло разместили спиной – нарушив гармонию комнаты, между прочим. «Я давно не был здесь». «Что с ней?» «Что происходит» — трехцветием вспыхнуло где-то за ушами, Целест мотнул головой. Не кричать, сказал Кассиус, и что он имел в виду? — Эл? – позвал Целест, но девушка не откликнулась. По комнате плыл запах вишневых сигарет – «я такие не могу себе позволить», отметил Целест, — и полумрак; Элоиза не удосужилась зажечь свет, но ее можно понять, она устала в доме-без-теней от белесой пустоты ламп. Широко раскрытыми глазами слепой она пялилась на что-то – или кого-то в кресле. — Эл? – повторил Целест, шаря по шершавой стене в поисках выключателя. Его вновь прервал вельвет – перчатки Кассиуса на запястье, а потом этот неуклюжий на вид кукольный мальчик скользнул к Элоизе с юркостью крысы. — Не надо, Целест. Свет привлечет внимание. Мы обезопасили дом как могли, но… — Да какого… Он осекся. Совсем темно все-таки не было. Подсветка – «светлячки» в полу, искусственные свечи; один рыжеватый, как волосы Альена, блик капнул в лицо и глаза Элоизы; и Целест увидел, что глаза ее пусты и равнодушны, как два сердолика. — Какого… — повторил Целест и шагнул к Элоизе и креслу. Кассиус опередил его, а Элоиза качнулась кукольно вперед, и обе ее руки упали ладонями вверх, похожие на мертвых птиц. Кассиус тесно обнял ее и улыбался из-за рыжей «вуали» чужих волос. А Целест все же заглянул в кресло. — Отец, — выговорил он. Всколыхнулась и тут же иссякла, злость: отец. Не Верховный Сенатор. Не господин Альена. Человек в кресле скрючился в неловкой позе. Угловатые худощавые плечи – вывернуты под неестественным углом – запястья связаны позади; Адриан Альена был рослым человеком – сын обогнал всего на пару дюймов, и, чтобы разместить в милом кресле-пуфики девичей гостиной, пришлось выгнуть руки и ноги. С тем же успехом его могли запихать в багажник. Верховного Сенатора, Владыку Виндикара – сколько еще тяжеловесных, как золотые слитки, определений, — затолкали в кресло на манер складного манекена. От этого зрелища Целеста бросило в озноб. Рядом покачивалась Элоиза, почему-то сгибая пальцы в кулак и снова разжимая их, а Кассиус обнимал ее и улыбался, и все чудилось розыгрышем – сегодня твой день рождения, тебе полагается пирог с глазурью, свечи и подарки. «Отключенная» (нет, только не это, я пошутил) сестра и связанный, словно курица перед закланием, отец. Кассиусу оставалось протянуть серебряный ритуальный кинжал с костяной инкрустацией. Вместо этого, он улыбнулся: — Мы же обещали все устроить. Целест проглотил скользкий комок в горле. — Что с Элоизой? – с отцом проще. Жив, только во рту кляп, отчего впалые щеки на узком лице гротескно вздулись. Возможно, травмированы суставы – он немолод. Но жив. — Ты любишь сестру. Это хорошо, — Кассиус снова улыбнулся, и Целест подумал о мистиковых иллюзиях… если Рони шутит так, он надерет ему зад. Даром, что напарник и лучший друг. — Что вы задумали? – Целест перевел взгляд от отца (не верю, мой отец был недосягаем, как божество; божество нельзя запихнуть в кресло и сложить вчетверо, вроде столика для пикника) на Кассиуса. – Что за гребаное дурацкое шоу? — Ничего страшного, Целест. Ей ничего не угрожает, ты разве никогда не видел… воздействия? Рони тебе не показывал, что может мистик сделать с человеком? Не верю. Они все это делают. Если ты можешь взять чужие мозги и повернуть в них шестеренки, словно в заводных часах, обязательно воспользуешься… Целест вспомнил клетку два-на-два, томное перемигивание нейтрасети, похожей на связку анаконд; растерянную улыбку: я вернул тебя в материнскую утробу. Я хотел, чтобы тебе было хорошо. — …Не понимаю, — сказал он, скривился. – Отец… Тот разжал сухие голые веки. Седые ресницы похожи на ломкий иней, и ледяным был взгляд – на Целеста и Кассиуса; будто хлестнули по лицу. Связанный и изломанный, Адриан Альена не утратил ненависти и презрения. Верховный Сенатор не ведает страха, не просит пощады. — Касси, я не знаю, что… — Тсс, — стоило Целесту потянуться к связанному, как вельветовые пальцы обвились вокруг сливочно-белого и уязвимого горла Элоизы. Целест поднял ладони в жесте: сдаюсь. Скатилась на рукав капля крови – предательски выбился шип, прямо из мякоти венериного холма. Кассиус надавил на трахею Элоизы, она дернулась, как младенец под подушкой, но не очнулась. – Ты ведь понимаешь все, правда, Целест? Ты импульсивен, но не дурак. Я надеюсь. — Предположим. Целест предпочел бы одержимого – разумного одержимого в том числе. Честный бой, а не тихое бормотание Кассиуса Триэна (никогда не доверяй Триэнам), не прохлада где-то в голенях или в паху: что-делать-вашу-мать!? Он заставил себя смотреть на шип, а потом заставил его же спрятаться. «Ты должен уметь нападать, но _не_нападать – важнее», говорила Декстра. Еще до того, как Магниты стали палачами. Еще до того, как… — Где Вербена, и что ты задумал, Касси? — То, до чего ты не сумел бы, Целест, — губы его дрожали и блестели. Кассиус волновался. Казалось, он расплачется, вздумай Целест поддразнить его – «маменькиным сынком», «гребаным Триэном» или как-нибудь в подобном роде. Руки дрожали тоже. На шее Элоизы – наверное, щекотно, если бы она чувствовала. «Где он взял мистика?» — Ближе к делу, Касси. Ты выгоняешь куда-то всю охрану, связываешь отца, зачаровываешь мою сестру – и твою невесту, между прочим, и… чего это за дешевый спектакль в честь новогодия? — Магниты и люди должны объединиться. По-хорошему не получилось, Целест, — Кассиус улыбнулся. В кресле глухо застонал отец – наверняка, захлебываясь слюной и родовыми проклятиями. Эпидемия на Дом Триэнов, пусть каждого захватит одержимость… да-да, мы так и поняли. Кассиус сморгнул, но фразу закончил: — Ты должен убить отца, Целест. Мы подготовили все… даже аппеляцию к твоим возможным сомнениям, — и пригладил разметанные волосы Элоизы, — Но убить должен ты. Целест кивнул. Переспросил: — Почему я? — Законы политики. Законы жанра. От тебя этого ждут, после сегодняшнего… выступления. Ну же, Целест – это не преступление, это логичный поступок и логичное завершение… шоу. Целест сдерживался. От… смеха. Хохот щекотал диафрагму, будто он наглотался гусиного пуха. — Ты решил подставить меня, правда, Касси? «Не доверяй Триэнам. Мать была права. А я дурак. Хы-ы, тоже – новость…» Следом, лениво: почему Рони его не «прочитал»? Куда завернуло его чертовы мистиковы мозги? — Подставить? Перед кем? – Кассиус поморщился, подопнул бутылку – та покатилась с глуховатым звуком, уперлась в кресло. – Все для Объединения, Целест. Ты убиваешь главную помеху, потому что это справедливо – Верховный Сенатор должен умереть от руки достойного. Например, своего сына. В тот момент Адриан Альена грыз кляп. Целесту послышалось, лопаются нитки. «А толку? Он позовет стражей… и? Никого нет. Нас здесь трое – Элоизы тоже нет. И слава богам…» Очень легко было – согласиться. Целест ведь решил, что ненавидит отца. За дом-без-теней, за «Амбивалент – антинаучная выдумка», за «молодой человек» и давешний позор на Площади Семи. За Вербену, в конце концов. Она старалась. — Любишь ритуалы, Касси? «Проклятье, я тяну время или куда?» — Мой отец повесил бунтовщиков на Площади. Триэны любят ритуалы, ты прав. Но – я поболтаю с тобой в другой раз, брат моей невесты. Сейчас – действуй. «Да, он тоже решил, что время не бесконечно». — Где Вербена? – Целест спрятал ладони, а шипы спрятались в мякоть. Бледно-розовый порез привычно саднил, когда-то он выбрал основной стихией – костяные выросты и яд, и тогда еще Тиберий сказал: ты жесток, парень. В том числе, к себе. — Жива и здорова. С ней мой… приятель, увез девчонку, чтобы не… травмировать психику или как там это называется, — Кассиус пожевал жирные губы. – Целест, правда – надоело. Выбора у тебя нет. Действуй. Выбора у Целеста и впрямь не оставалось. Если отойти на полшага – связанный человек теряет всякое сходство с живым; «он уже мертв» — умер, наверное, когда Кассиус (как он справился в одиночку? Где, черти ее раздери, была охрана?) связывал и выламывал, сворачивал и подгонял под кресло. Стать отцеубийцей – даже не преступление. Триэны враги Альена, но не враги Магнитам. Целест отрекся от родового имени, верно? Хороший способ доказать на деле – убить Верховного Сенатора; всего-навсего политика – и, может быть, после того, как закончится траур, получится повторить эксперимент с Объединением… А может быть, и не объявят траура. Целест – герой освободитель, а недруги Мира Восстановленного низвегнуты в бездну. Очень красиво звучит, верно? — Если… его убью я… Народ никогда не примет Магнитов, — Целест выдохнул с паузами; его тошнило. У отца глаза – горячие, а Элоизины – стылый сердолик, от контраста температур – голова лопается. «Я внутри… иллюзии, скажем. Мистиковы штучки. Надрать Рони задницу. Или еще кому-нибудь из их братии…» Целест укусил себя за указательный палец. — Народ примет Магнитов. Ты убьешь того, кто мешал Объединению. Ты убьешь того, кто мешал спасению Мира Восстановленного, — возразил Кассиус, а потом потянул Элоизу за волосы, запрокидывая бледное лицо вверх. – Ты с одержимыми душеспасительные беседы вел? Нет. Ты пытал их в Цитадели, и убивал их – призывал, как вы называете. И это было правильно, потому что Гомеопаты исцеляют подобное подобным. Сделай это, Целест. Исцели. «…Внутри… иллюзии». Целест зажмурился. Схватил горстью воздух, будто захлебывался в вязкой воде. Можно не размыкать век – у него хороший опыт Магнита, его учили драться вслепую и ослепленным; ударить по связанному – шипы и яд. Для одержимого – «призыв», человеку – смерть. Адриан Альена был человеком. Всего-навсего. Один не должен мешать целому Миру Восстановленному. «У тебя хорошие друзья, парень», проскрежетал дешифратор где-то у затылка Целеста; Кассиус – не предатель. Триэны всегда Триэны, но он-на-твоей-стороне, и… Взвизгнуло костяное копье. Нацеленное в Кассиуса – точно в горло, в ямку над расстегнутым воротником; глотка мягкая, между ключиц – капелька пота, похожая на тусклую жемчужину; Кассиус волновался. А Целест не промахивался. Не имел права промахнуться. Острие вошло с тихим всхлюпом, будто кто-то шмыгнул носом. Промазал слегка – не в трахею, хрящ хрупает иначе, перемерзлым льдом под сапогами? Или… — Твою мать. Кинжал-лезвие сползал вниз. Он будто застрял в плотной дымке, и приглядевшись, Целест узнал «сферу» – грубо сработанную, мутную, как мыльный пузырь, но вполне рабочую. На ощупь, должно быть, вязкая, как гнилая болотная вода. Шип завяз в ней. Кассиус дрожал, закрывал себя Элоизой. «Сфера» дрожала вместе с ним, гротескно искажала черты лиц обоих – будто в иллюзионе, кривое зеркало. Пухлые губы вздулись втрое, а намеченная цель – шея – вытянулась в струнку. Элоиза сквозь «стенку» сферы тоже выглядела безобразной, будто ведьма из сказок – рыжая ведьма. — Твою мать, — повторил Целест, и оглянулся на связанного отца: а он вообще знал? Все знали, кроме него? Кто здесь вообще дурак? — Ты – Магнит? Кесарю – кесарево. Дураку можно задавать глупые вопросы. Кассиус перестал дрожать и кивнул. — Почему ты не в Цитадели? — глупый вопрос номер два, но Целест подспудно радовался: он все еще не убил отца, и тянул время. А что сенатор оказался нечеловеком… мелочь, правда? «Интересно, а господина Адриана Альену что волнует? Вопиющее нарушение или Костлявая за собственными плечами?» — П-потому что, — сферу он удерживал, но хватит ненадолго – эта штука высасывает ресурс, как пробитый аккумулятор – электричество. Уж Целест-то знал. Кассиус, впрочем, тоже догадывался, окончательно сокрылся за Элоизой. – Если Альена – идиоты, не значит, что идиоты – все! Тесты можно превратить в формальность. Клубы аристократов, думаешь что они? Такие же штуки… там половина… Магнитов… — Понимаю, — Целест потянулся за сигаретами, но не закурил. Куда проще. Адриан Альена отдал единственного сына, потому что Гомеопаты уравняли правителей и нищих. Но всегда кто-то ровнее. Интересно, а Главы знают? И если да, то почему не протестуют? Потому что… тоже слишком честные, как и господин Верховный Сенатор. — Твою мать. Третий раз – смахивает на заклятие какое-то. — Много вас? — Процентов сорок. Элоиза нормальная, если ты об этом. Она не знала. Мы скрываемся… — Кассиус кивнул на свою недо-жертву. – Черт, Целест. Теперь – действуй, а? Ты уже попытался меня убить, но я-то… свой. Такой же воин, как и ты. Он cлегка шепелявил. Волнуется, бедолага, как-то отстраненно посочувствовал Целест; еще бы – только что пытались убить, держит сферу и собирается установить власть Магнитов. Настоящую власть Магнитов – кому нужно Объединение и «эй, мы хорошие ребята», если нелюди много сильнее людей; то о чем предупреждал Винсент. Выживает сильнейший. «Но Элоиза человек. И Вербена тоже». — Пошел ты, Касси. Отпусти Эл и дерись со мной. Дуэли запрещены, но ты – не Магнит. Ты предатель. «Будто в какой-то книжке про героев и злодеев», — Целест вновь призвал излюбленное оружие – десять штук, не промахнется. С одержимыми сражался, и с разумными – тоже; у Касси заложница, но… «Он не враг. Он ее любит. Он…» Целест не ошибся: Кассиус отпустил Элоизу, и та тяжело сползла со стеклянного столика, и свернулась на полу, словно тряпичная марионетка в сундуке. Рассыпавшиеся волосы напоминали побеги повилики. Кассиус держал сферу – теперь вокруг себя. Целест осклабился: — Хватит дурить, Касси. Эту штуку ты долго не удержишь. Ресурс-то развивать надо, а не задницу в клубах просиживать. Тот и впрямь побледнел, обморочно, в зелень – кожа и бесцветные волосы, фамильный призрак. Только губы по-прежнему яркие и пухлые. Целест внезапно подумал – что скажет Элоизе, если (когда) убьет ее жениха. Правду, вероятно. Отец подтвердит. Каждым вывернутым суставом. На стене плясала темная-серая рассеянная тень. У тени Целеста пальцы напоминали птичьи когти, сама фигура – гигантского хищника. А Кассиус из-за сферы теней не отбрасывал вовсе. — Давай, — Целест вознес обе руки над головой, теперь окончательно напоминая хищную птицу над мелким грызуном – вроде суслика. – Чего ты ждешь? Атакуй. Кассиус выдохнул тяжело, будто пробежал километров десять без передыху; он сымитировал лезвия – Целест презрительно хмыкнул, на вид отростки ногтей (рвать кости и кожу Кассиус побоялся) казались не прочнее и не опаснее кошачьей лапки. — Давай. Поцарапай меня, — захихикал Целест. Его кольнула совесть: Магнит-воин против недоразвитого «физика» — действительно, словно тигр против пушистого котенка. «Я не буду его убивать. Может быть, вырублю – и довольно». Выстрелили почти одновременно. Целест увернулся без труда, прикрылся «полусферой» — неплотным щитом. Но и Кассиус неожиданно проворно нырнул за столик, отчего зазубренные лезвия пролетели над головой и вонзились – в кресло, в стену. Он повторил атаку, и снова Целесту пришлось уклоняться. «А он не такой слабак…» Третий залп сбил Кассиуса с ног – он поскользнулся, кажется, на винной луже, плюхнулся на зад. И замер, растопырив ноги, похожий на полураздавленную лягушку. Целест шагнул к нему, рассматривая сверху вниз – со смесью обиды, презрения и жалости. Убивать? Не-ет, с Целеста довольно бессмысленной жестокости. Кассиус слишком напоминал давешнего пьяницу – ухоженный разве, и без колонии вшей в блондинистых волосах. Убивать? Нет. Никогда. Больше. Целест спрятал шипы во вновь слегка кровоточащие ладони. — Ну и кто бол… «…ван». Предсмертный хрип – то, что не спутаешь. Такой – у одержимых, когда призываешь их. Такой – у братьев и сестер, когда им вышибают мозги, похожие на переваренную овсянку, на бело-розовую стену какого-нибудь богатого дома. Или на обшарпанный кирпич бедняцкой хижины. — Что… Просторная комната наполнилась кровавым запахом. Целест полуобернулся – к Элоизе. К Элоизе, которая… Держала в руках его, Целеста, костяной кинжал. Тот самый, который застрял в кассиусовой «сфере». Он выполнил свою миссию, отстраненно подумалось Целесту. Ту, которую назначил ему мальчишка из Сената. С кинжала капала кровь. В груди Адриана Альены расползалась дыра, совершенно черная, как те, что в космосе. Она пожирала его. «Он уже мертв», понял Целест. Умер Верховный Сенатор быстро – от первого удара, а может быть, за секунду до, осознав, что все-таки примет смерть от руки своего ребенка. Но Элоиза молотила еще и еще, так вбивают гвоздь в прогнившую трухлявую доску. Брызги крови взметывались к стенам и потолку. — Эл! Целест кинулся к ней. Оттолкнул (одержимая? Она… одержимая?) – но Элоиза оставалась спокойной, ничуть не одержимой, просто кукольной и управляемой. Покорно разжала окровавленные пальцы, и повалилась на Целеста, а он теперь сжимал орудие убийства – часть собственного тела, и удерживал сестру. А кровь все выстреливала. Видимо, Элоиза разорвала крупную аорту. Целест обнимал Элоизу, потом, не отпуская «кинжала», протянул руку к лицу отца (я ненавидел его, и что теперь? Мне больно?) и закрыл остекленелые глаза. Адриан Альена действительно умер быстро. Это хорошо. Наверное. Очнулся Целест от шагов – возле незапертой двери, и потом… — Помогите! – заорал Кассиус. – Ради всех богов, помогите! Здесь убийца! И комната переполнилась шагами и криками – стражи в тяжелых ботинках, баллоны с нейтрасетью (как я не догадался захватить, но я ведь просто шел за Вербеной); кричала и Элоиза – оттолкнула и забилась в истерике, вторя Кассиусу – «убийца». Целеста распластали в луже крови, разбили губы и вывернули суставы, запечатали зелено-серой массой. Целест не сопротивлялся. Он понимал: проиграл последнюю фишку, зря не послушался доброго мальчика Касси. Теперь – поплатится. Стражи выволокли его пинками. Кто-то едва не выдернул с корнем волосы. Другой врезал в переносицу, наполнив голову звоном и тягучей болью. Потом вошла мать. Ребекка Альена, высокая, тонкая и траурная; Целест сравнил ее с плачущим ангелом, какие ставят на могилах – черный мрамор или обсидиан. Цвета и камень аристократии. Она залепила ему пощечину, и ногти врылись глубко под кожу, оставив четыре кровоточащие ранки. Еще несколько капель крови. — Мама, я не… «Не убивал. Это Элоиза – нет, не она. Кто-то вывернул ей мозги, веришь?» Не поверила бы. Элоиза выла над трупом отца, а Кассиус успокаивал невесту – только теперь его мышино-серые одежды заляпало алым. Откуда-то вынырнула черная макушка Ависа. — Ты, — Целест поднял голову. Стражи скрутили его по рукам и ногам, нейтрасеть выпивала подчистую. – Ты устроил… это? «Когда? И почему? У меня ведь… хорошие друзья, правда? Ты был моим другом. Был, я знаю». Авис не ответил – устремился к Кассиусу и Элоизе, бормоча неразборчиво о том, что мог бы помочь, если госпожа Альена позволит – легкий гипноз, всего-навсего успокоительное, совершенно безвредно. Подошвы чавкали о винные или кровавые лужи. Лужи мазутно ползли к порогу. Целест засмеялся, и смеялся до тех пор, пока очередной удар в солнечное сплетение – массивным кулаком, с размаху – не вырубил его. *