Принцип подобия

«В конце останутся двое». Старая притча – Целест не помнил, откуда всплыло в памяти. Но верно же, каждый финал – дуэль, судьба одного на кончике лезвия другого. Цитадель вымерла – гомонящие, пропахшие потом и тухлятиной, нетерпеливые зрители осыпались скелетной трухой, слились со стенами — аляповатые неяркие декорации, не более того. Их двое. Кассиус и он. В резиденции Альена невнятно проклинал – обоих? — через кляп отец, и разметывала по стеклу волосы Элоиза; теперь – никого. Даже Магниты-мистики – за тридевять Пределов – неважно, что Рони «подключен» к Целесту и Авис обеспечивает ментальный щит Владыке. На самом деле, их двое. — Сначала слово подсудимого, — Кассиус тронул предплечье Элоизы, когда та вернулась на место. Он коротко вздохнул и потер лоб – наверняка, одолевала мигрень. Он терялся на фоне собственной же агрессивной черной-багровой формы, как завернутый в яркую фольгу прозрачный леденец. В иной ситуации, Целест жалел бы его – Кассиус определенно не «тянул» на Владыку. Придумал ли он многоходовую шахматную партию – устранить Верховного Сенатора, перетянуть на свою сторону Гомеопатов, стать единоличным хозяином Империи… императором, что ли? На заре Эсколера – были именно императоры, люди решительные и жестокие; они тогда ограничили власть Гомеопатов – не без репрессий, окровавленных колов на площади с нанизанными зефиром на палочке, мятежниками – мутантами ли, простыми ли смертными. Потом – отхлынуло, успокоилось. Триэнов за жестокость осуждали. Альена слыли скорее хранителями – минимум казней, минимум смертей. Мир Восстановленный – наше достояние, ибо построен на костях. На многих слоях костей. Так в мел превращались доисторические моллюски. Но Кассиус слабоват для эдакого тираннозавра-рекса из глубины веков. Тогда – кто? Целест повторил жест – только пальцем дотянуться до лба не мог, дзенькнул натянутой цепью, потерся о блестящие хромом звенья. «…Не Эл – точно. Неужели – приятели Тао и Авис? Главный вынюхиватель и самозваный Нострадамус», — древнее имя выплыло в памяти, словно пузырек в озере, — «…В шахматисты годятся». Какая разница. Решать – Кассиусу. — Говори, — повторил Владыка, и закусил жирную розовую губу. «Сам напросился». Встать Целесту удалось со второй попытки – болела раненная по старому шраму голень, в животе расплывалась дрожащая гематома, заморозка перехватывала дыхание; ерунда вроде – и похлеще одержимые отделывали, но нейтрасеть сил не прибавляла. — Можно мне воды? – попросил он. Стражи переглянулись, но Кассиус кивнул. Целесту притащили жестяную кружку с пахнущей йодом водой. Он выхлебал все одним глотком. — Спасибо, Касси. Замахнулся палкой белесый – но не ударил. Фамильярное «Касси» отрикошетило недовольным гулом. Целест подумал об улье – как насчет пчел-убийц из Южных Пределов? «Касси все равно Касси. Не дождется – Владыка, тоже мне». — Я не убивал, — предсказуемо начал Целест. Гул усилился – можно было распознать отдельные голоса, или вообразить вибрацию хрупких слюдяных крыльев, темные лапки цепляются друг за друга, а каждое полосатое брюшко таращится жалом. Ядовитым, очень ядовитым. Целесту нравились жала и яд. В конце концов, разве сам он не был — Магнитом-осой, лезвия и капли отравы? — Я не убивал, — повторил он, — Эл меня оправдывала, — в глаза залезли отросшие волосы, Целест дунул, чтобы прогнать их, — И зря, потому что все эти обвинения – собачье дерьмо. Жужжание превратилось в визг. Просвистело над ухом и крякнуло об стену тухлое яйцо. Целест шмыгнул носом. — Собачье дерьмо. И пахнет как ваша тухлятина, ага. Мне никто не верит, потому что… ну, я правда не особо-то ладил с отцом, — голос сорвался на противного «петуха». Целест даже смолк, прислушался к выкрикам – «четвертовать!», «избить до смерти!» и банальным «голову с плеч!», — Но я собирался уйти сам. В конце концов, Амбивалента можно нейтрализовать и без Объединения… наверное. И уж тем более – без меня. А еще потому, что я не такой уж герой, и после того, как по носу щелкнули – решил заботиться только о тех, кто мне правда дорог. Таких людей несколько, но ма… Ребекку и Эл…оизу все равно не уговорил бы уходить. Я выбрал Вербену и Рони. Пожал плечами. Вытряхнуть душу – на весь Виндикар. Когда-то исповедью называлось, только с глазу на глаз – грешник и священник. «Грешник? Может быть. Убийца, палач и выродок. Но не отцеубийца». Рони смотрел куда-то в сторону, то ли сканировал мысли толпы, то ли подсчитывал дохлых кошек и гнилые томаты. У Целеста болела и чесалась голень, и тянуло поскорее покончить с этим – исповедь так исповедь, он не скрывает ничего. — Меня подставили, — сказал он. – Ты подставил. Ты, Касси. Владыка часто и тяжело дышал, повел плечами – напоминая бабочку на игле коллекционера, еще живую бабочку. Авис мотнул носом, и Кассиус вскочил: — Довольно! Довольно лжи. Мятежник, преступник и... я выношу тебе приговор. «Мы двое, и ты казнишь меня. Но это – не победа», — Целест улыбнулся открыто и радостно – солнечное утро и впереди целое лето, яркое пестро-зеленое лето и рыжая осень после. Его время. — Благодари Элоизу – ты не будешь убит. Однако, — Кассиус повысил тон, чтобы слова добрались до каждой мыши в норах Цитадели. – По решению суда и Владыки Эсколера, преступник, чья вина доказана ныне будет подвергнут... «Смерть, здравствуй». — ...мере наказания, имя которой – Печать. Кассиус запнулся на последнем слоге. В повисшей тишине угадывался – смех, недоумение, отвращение – тоже. Печать – древний, действительно имперский ритуал. Иначе не скажешь, собственно, наказанием трудно назвать. Применяли его к высокопоставленным бунтовщикам, часто – к женщинам; потом Печать запретили – как чрезмерно жестокую меру наказание. «Ослышался? Нет, но... зачем, это ведь...» — страх проелозил по внутренностям – скользкий и холодный, как бородавчатая жаба. «Ослышался?» В толпе переглядывались. Элоиза всхлипнула навзрыд – нет, пожалуйста, — но прикусила язык, и смиренно опустила голову; в точности – будто на стекле и с шипом-кинжалом. Гордая, смелая... и покорная, в конечном итоге. — Правая половина лица преступника будет подвергнута иссечению и прижжена, дабы на веки вечные стать знаком – вот он, чьи деяния – зло. И после свершения ритуала выброшен будет преступник за пределы священного града Виндикара, и заклят отныне путь ему в град Виндикар, и каждому жителю – прикасаться запрещено, а так же всяческую помощь оказывать. Если же смерть постигнет нечестивого, то высший суд. Также, любой в изгнание за преступником последовать может, сам изгнанником становясь... — Долго учил, Касси? Это из Архива, — проговорил Целест, неспособный пока осознать. А вот поддеть – пожалуйста. Улыбка его полиняла и выветрилась. Кассиус заранее все придумал, недаром же вызубрил судейскую книгу старых императоров. Сам бы не додумался ни до Печати, ни до заумно-пафосных формулировок. — Последует ли кто за преступником в его изгнание? – Кассиус проигнорировал выпад. Рони пожал плечами, словно его спрашивали – будет ли он вторую порцию жареной картошки с мясом. Дурацкий вопрос. — Я. Иероним Тарк. «Все будет хорошо», продолжал лгать он Целесту. Тот по-лошадиному тряхнул волосами – смешно, а? «Печать, Рони. Чертова Печать». «Все будет хорошо». — Да будет так. Приговор привести в исполнение... — Стой, — выкрикнул Целест. – Как насчет последнего желания? Ну... в любом случае, я ведь больше не... в общем, я хочу увидеть... попрощаться. Нет. Увидеть. Вербену. Тао и Авис синхронно сглотнули. Авис сделал движение пальцами, будто открывая бутылку – или сворачивая шею кому-то маленькому, вроде птенца или мыши. — …Привести приговор в исполнение. Немедленно. * «Немедленно». Целест схватил открытым ртом воздух, наблюдая, как открываются двери. «Вербена. Пожалуйста… я знаю, после Печати не выживают, это изощренная пытка и казнь; все, чего я хочу – проститься». Краем глаза замечал еще, как вскочила и пыталась выкрикивать «не надо, остановитесь» Элоиза, ее силой усадили на место прихвостни Кассиуса – «будьте-вы-оба-прокляты»; перешептывались в «зрительном зале» экс-соратники; кто-то прятал взгляд, а кто-то с голодным гиеньим выражением лица пялился на Целеста – ну же, когда начнется. У входа стражи отомкнули алебарды. Целест замер, слыша гулкий пульс в ушах, громче грохота жестяного ведра по ступеням – да-нет, нет-да. И озадаченно присвистнул, когда первыми у входа появились Главы Магнитов. Рони, сложивший руки в молитвенном жесте – казалось, он вовсе отключился от реальности, и сбоем в дешифраторской программе повторял только – «все будет хорошо», — вскинул бесцветные ресницы и въерошил отросшую белесую челку. Но Целест не спросил – «почему они?» Винсент держал за руку Вербену. Декстра вышагивала рядом на манер конвоира. — Что вы… Почему… — Иди, — Винсент подтолкнул Вербену, и та сорвалась с места. Вблизи Целест рассмотрел, что волосы ее потускнели, а и без того тонкая фигура сделалась полупрозрачной; болезненно и хрупко выпирали кости, смуглая кожа посерела и губы потрескались. Вербена напоминала оживленного мертвеца, правда, у зомби не бывает заплаканных глаз. — Целест, — она обняла его за шею. – Прости… это все я… Я виновата… А он не мог ни ответить, ни обнять в ответ. Только зарылся носом в волосы, потом поцеловал мочку уха, обтянутую кожей скулу и уголок обветренного рта. Вербена плакала, но беззвучно и бесслезно. — Что они с тобой делали? — Ничего, Целест. Но с *тобой*… — она прижалась теснее. – Я слышала, там, за дверью. Меня не пускали раньше, потому что… не знаю, почему. Сказали – можно проститься, а еще… Голос сорвался на гортанный всхлип. — Прости. Все из-за меня. Если бы я не поехала тогда с Тао… он обещал, что привезет к тебе, а вместо… «Вот оно что. Обманули нас обоих», — но теперь это не имело значения. Целесту хотелось обвить и успокаивать Вербену, а оставалось лишь по-собачьи лизать сухую горячую кожу – горько-соленую на щеках. — Все будет хорошо, — повторил он вслед за Рони, подумав об эстафете. Ложь – от одного к другому, ложь во зло и ложь во благо. – Печать – это… ну, не казнь насмерть ведь. Ну попортят физиономию, ерунда… Лучше б молчал. Вербена вцепилась крепче, ее била крупная дрожь. — Ну все, хватит, — Декстра рванула девушку. — Не трогайте его! Или… меня! Меня тоже казните! Я виновата! Декстра скривилась. Оттащила Вербену, не замечая истерики, швырнула Винсенту. — Уведи ее. — Нет! Я имею право остаться… я слышала. Владыка, — Глава мистиков не успел остановить ее, Вербена преодолела расстояние до Кассиуса двумя скачками, алебарда одного из стражей оцарапала локоть, но не задержала ее. В конце концов, она была танцовщицей, быстрой и грациозной. – Умоляю вас… позволить мне остаться. — Будет кровь и крики. Я даже мистикам рекомендую покинуть зал, — вместо Кассиуса – тот был занят с Элоизой, которая по-прежнему протестовала, ответил Винсент. — Пусть, — Вербена закусила нижнюю губу. – Я остаюсь. Кассиус вяло отмахнулся – пускай. — Тогда… — Винсент грузно развернулся всем телом, и по его неозвученной команде повсюду вымирали, будто скованные морозом, пересуды и выкрики; Элоиза опустилась на место, точно сломалась пополам, закрыла ладонями лицо. По запястьям черными потеками ползла размазанная косметика. А Вербена сжала кулаки и неотрывно уставилась вперед – туда, где сидел Целест и прикованный к нему Рони и стояла Декстра. – С дозволения Владыки… Начнем. У Рони оставалось секунд пять. Хорошо, что он уже «коннектился», хорошо, что Целест не сопротивлялся – в отличие от большинства людей и Магнитов, и все-таки у каждого – защита от полного слияния, рефлекс на уровне подкорки, подобный зрачковому или мышечному. У Рони – секунда или две. Потом – поздно; Целест не выдержит Печати один. Но вдвоем можно… попробовать. «Печать – не смертный приговор», и он нырнул в чужое сознание. Оттолкнуло – будто на батуте; Рони почему-то явился образ пружинистого желе. «Все-будет-хорошо», — пока Целест следил завороженно за Декстрой – губы в ниточку, слились с лицом, пламя волос почти погасло, заголив покрытый шрамами бритый череп; из рук вырастают лезвия – откуда-то вынырнул страж и предложил казенный нож с витой рукоятью, похожей на рог, но Декстра и не взглянула на заточенную сталь. — Прости, — сказала она тихо. – Так надо. Целест сглотнул. Зажмурился. Рони рванулся снова – наслаивая собственное сознание на целестово; мы-одно-целое, напарники – Магниты ближе любовников в минуту соития, связаны крепче сиамских близнецов. Вместе – навсегда. Боль – тоже. И если смерть… нет, смерти не бывать. Рони — тело Рони – сползло безвольным мешком с пуговичными глазами. Оно ему не понадобится, по крайней мере, ближайшие минут двадцать. В расширившихся зрачках Целеста мелькнуло лезвие – и почти брезгливая гримаса Декстры, словно она ненавидела – преступника или то, что ей нужно было сделать? «Какая… разница». От первого надреза – там, где лоб с холодной испариной переходил в рыжие волосы, — Целест только вздрогнул. Не больно. Одержимые похлеще отделывали, да-а. — Черт. Твои гребаные патлы, — ругнулась Декстра. Она зажала его мускулистыми ногами, на манер кожевника, свежующего тушу. Запрокинула голову Целеста, плюнула на руку и пригладила его волосы – чтобы не мешали. Проступившей кровью «закрепила» их. А потом действовала быстро. Подцепила уже надрезанную кожу, и потянула на себя, подрезая попутно нервы и тонкие лицевые мышцы. Словно стягивала кровавую маску. «Мое лицо», думал Целест, наблюдая, как отходит фрагмент за фрагментом эпидермис, мышечная и нервная ткань, тянется за ножом двухцветной бело-красной кляксой. – «Она вырезает мое лицо. Что она мне оставит?» Боль вызрела и разорвалась где-то под горлом, но кричать он не мог. Только приоткрыть рот и дышать прерывисто, словно умирающая лошадь. В рот затекала соленая липкая влага, покрывала пленкой язык и мешала дышать тоже. «Я умираю», думал Целест, когда Декстра соскоблила кожу и мясо – почти до черепа, от лба до уха. «Я умираю», он цеплялся ногтями за скамейку. Вместе с болью горько подкатывала к горлу тошнота, и тут же откатывало обратно – к полутьме, к забытью. Он почувствовал, как потеплело и намокло в паху – то ли натекла кровь, то ли обмочился. Он потерял сознание где-то, когда Декстра подцепила кромкой лезвия вехнее и нижнее веко, и выдрала их, оставив глазное яблоко белесо и обморочно таращиться в потолок. В зале тишина сменялась стонами и выкриками. Кого-то тошнило, кто-то пытался выбраться – но стражи уже не выпускали. Два или три молодых мистика перехватили эманации боли – и теперь всхлипывали, болезненно трясли головами, прогоняя чужие «картинки». Элоиза сидела ровно, поджав губы и вытянувшись в струнку. Она побледнела до оттенка мрамора в доме Альена, мертвого ледяного мрамора, но следила за процедурой наложения Печати – так именовалась пытка в книгах, — неотрывно и спокойно. Кассиус обмахивался ее веером и пил воду с лимонным соком из круглого стакана. Тао закусил губу – в тот момент, когда Декстра срезала щеку и часть губы – правую сторону – Целеста. Авис завесился темными волосами, точно балдахином. Тишина ползла по залу, прерываемая омерзительным чмяканьем отдираемого мяса и короткими выдохами. Декстра иногда оглядывалась – на Винсента, который удерживал Вербену за костлявые плечи, а та, казалось, подражала Элоизе, только теперь окончательно напоминала восставшего из могилы мертвеца. Может быть, обморок – тоже с открытыми глазами и стоя по стойке «смирно». На лысом темечке Главы мистиков проступал пот. — Я скоро закончу, — зачем-то сказала Декстра. У ее ног валялось то, что когда-то было лицом Целеста, правой половиной – ото лба до подбородка, губы, переносица, веки. Уродливо выпирал окровавленный скелет. — Осталось прижечь. — Почти… получилось, — проговорил Винсент, задыхаясь, словно он тоже лишился своих обрюзглых щек и набрякших век. – Почти…. Немного еще… Глава воинов ухмыльнулась Вербене, поднесла окровавленное лезвие к языкам пламени на собственной голове. — Огонь очищает, — сказала она. И прижала раскаленное лезвие кровоточащему полу-черепу, заполняя пространство тошнотворной вонью горелой крови и плоти. Целест не реагировал – обморок глубокий, почти кома. «Так лучше», — чужая боль прилипла, приклеилась, но Рони мог терпеть – он ведь выбрал, он… экранировал; осталось немного, и он рад, что Целест отключился. Потом все будет хорошо. Подумаешь, изуродовали до дыры в щеке – видно, как в зубном проеме шевелится пересохший язык, до скелетного остова – красота не главное (да-да, уж я-то знаю), а в остальном… «Помоги!» Его звали. Телепатически. Призыв этот был настолько силен, что вырвал Рони из почти угасшего (так лучше, ты потом проснешься, а я знаю травы, которые усмиряют боль) сознания Целеста; неподвижное тело на полу дернулось, разлепило глаза – на верхних и нижних ресницах засохли слезы, все-таки ревел беззвучно, пока принимал свою порцию агонии. «Помоги же!» Фантомная боль отпускала медленно. Рони сравнил с нейтрасетью, а еще подумал, что зеленая дрянь сыграла положительную роль – высосанный досуха, Целест почти не сопротивлялся. Нейтрасеть… не на нем, на нем цепь. Помоги. Кто? Смуглый страж рубанул цепь. Звено разлетелось на холодные металлические искры, а те утонули в натекшей крови – прямо под ногами Декстры, которая смотрела… Да, Рони уже понимал. На Винсента. На Вербену. Он закусил указательный палец, повторяя любимый жест напарника. Хорошо, что ты сейчас не здесь, думалось Рони, ты в обмороке и среди боли – но это всего-навсего физическая боль. В этой реальности – хуже. Светло-голубые – лунные, как говорил Целест, — глаза Вербены сделались белыми, похожими на яичный белок с тонкими розовыми прожилками. Казалось, она тоже потеряла сознания, не выдержав страданий возлюбленного; драма на двоих – третий лишний. Четвертый и пятый тоже. «Помоги», — повторил Винсент, и в тот момент Авис кубарем скатился с импровизированной «ложи», за ним – еще несколько мистиков, они все слышали призыв. Помоги, помоги, помоги. «Хорошо, что Целест… не здесь». Рони грыз палец и не дышал. Люди и Магниты-воины – может быть, кроме Декстры, — ничего не понимали, а мистики перепрыгивали или неуклюже проталкивались к своему Главе и девчонке-танцовщице, словно внезапно захотелось собрать автографы – у самой… «богини Виндикара» «воплощенной» Теперь Рони понимал. Он еще раз оглянулся на Целеста – тот запрокинул изуродованную голову назад, выставив горелую бахрому раны на всеобщее обозрение, над ним вилась пара мух, словно над мертвецом – но он был жив. «Все будет хорошо, Целест… вот только…» Бельма дрожали под ресницами. Вербена проговаривала какие-то отрывистые фразы, иногда ее передергивало, будто лягушку под гальваническим током, каждый мускул натягивался до предела. Мистики сгрудились вокруг нее, переглядывась и задавая Главе Винсенту один и тот же вопрос. Да – нет. Невозможно. Да. — Это она, — высказал Рони то, что не решались остальные. – Это Вербена. Она – Амбивалент.