Сборник "Hemerocallis"

Она / Цзян Чэн

Она никогда не бывала, довольна собой. Даже когда они столкнулась впервые, обращается к нему на «вы», проглатывая привычное «ты», подавляя желание вдернуть нос, потому что ребра сдавливают правила. Правила мира, в котором теперь приходится жить, дышать, существовать и говорить, по нормам, высеченным на стене горы Гу Су Лань, или написанных в книжках, красивыми китайскими иероглифами. Такими чужими до… Она недовольна, когда понимает, что он сильнее, быстрее, опытнее. А он в ответ улыбается, озорно, совсем по-мальчишечьи, вынуждая отворачиваться. Давить в зародыше глупую ответную улыбку, что так хотела отразиться на губах. Она не имеет права быть хуже, так она решила, но этот мир почти кричит ей в уши, что тут все иначе, так громко, что хочется закрыть их руками, или разбить голову, лишь бы не слышать. Она все еще недовольна, осознанием того, что мужчины тут настоящие: смелые, сильные, несут ответ за свои поступки, слова. Они не поддельные, ни фальшивые, ни изнеженные манекены, как в уже недосягаемом доме, который пылится в петле времени, что не вернуть. Смотря в зеркало недовольства со временем уже меньше, потому что привыкла смотреть чужими глазами, расчесывать чужие волосы, жить и дышать чужой жизнью. Хотя жизнь Ши Суан Юи Лин не сильно отличается от своего, до… Юи Лин удивляется, когда он просто подходит и встает на колени напротив нее, стоящий в назидание голыми коленями на острых камнях, беря в свои руки ее высеченные в кровь, за громкую драку. Наблюдает, как он, такой язвительный, колкий и ребячливый не усмехается, не смеется над ней, такой гордой и мстительной, а непозволительно нежно обрабатывает ладони оторванным куском ткани собственной дорогущей клановой одежды. Тогда понимает, что ей не нравится видеть его таким. Ей не нравится признавать, то, что слух, пущенный среди наследников бессмертных кланов его устами, ей нравится. Что не без удовольствия наблюдает сумятицу среди этих куриц-учениц, что посмели уничтожать чужие любимые вещи, от такой славы будет сложно отмыться. Не нравится, что он не просит ничего взамен, а просто спрашивает, зажили ли руки после наказания. В его глазах выискивает подвох, но не находя, поджимает губы и уходит, молча. Ощущая почти кожей, его улыбку, такую же озорную, как и прежде. В клане Нэ все по-другому, там нет детского озорства, только азарт и запах крови, пота, вперемешку с тихим шепотом Хуайсана в стенах библиотеки, мелодично скользящий за ней средь пыльных полок. В клане Нэ, их глава не скрывает блеска в глазах, при взгляде на нее, и заливисто хохочет над наглостью и безрассудством, вгоняя в пылкое возмущение. Потому что ему нравится. Ему желанно, но он сдерживается, потому что охотиться, а он в этом бесспорно хорош. «Ты мне нравишься. Не как талантливая заклинательница или подруга, а как девушка». Ей не нравится молча смотреть в уходящую спину Чэна после этих слов, потому что хочется уцепиться пальцами в фиолетовую ткань рукава, и грозно сказать: «Не смей отворачиваться после такого». Но люди вокруг шепчутся, их шепотки врезаются в спину, бока, горло, и лишь подруга берет ее за руку, говоря: «Просто обдумай это. Он, кажется, был серьезен». Кивает, уходя на очередные девять месяцев в Нэ. Только оттуда решаясь написать, самое короткое и до отвращения желанное письмо в собственной жизни: «Ты мне тоже». Ей не нравится чувство беспомощности, когда они заперты в этой ловушке, под завалом. Она не любит глубину, особенно если в толще воды, кроется то, что в один укус лишит ее жизни. Не нравится идея лезть в воду, не нравится то, что они вообще попали в такую ситуацию. Хочется пустить кровь Вень Чао и любоваться, как на нее глубокой ночью сбегутся прожорливые гули, разорвав его на куски. А он просто хватает ее за руку, притягивая к себе, смотря в водную гладь: «Держи меня за руку, я тебя тут не брошу. Даже там, на глубине, просто верь мне». Юи Лин хочет сначала возмутиться, вырваться, сказав такое затертое до дыр: «Я ничего не боюсь». Но вместо этого почему-то кивает, сжимает его руку сильнее, словно боясь ее потерять, а потеряв больше не увидеть озорную улыбку, которая так нравится. Когда Ши Суан впервые видит Пристань Лотоса, то задыхается от переполняющей внутренности свободы, от бескрайнего ковра цветущих лотосов на воде, тишины и ветра. А потом ежится, чувствуя короткий поцелую в шею сзади прямо в татуировку, потому что это слишком откровенно, слишком приято, слишком важно, потому что знает, насколько сильно их свяжет эта фиолетовая лента, которую он завязывает на ее тонком запястье. И от этого еще страшнее. Когда Ши Суан второй раз видит Пристань Лотоса, легкие ломит от смога и гари, ребра стискивают сердце, а горло рвет болезненный хриплый крик. Потому что его тут нет. И она не знает жив ли он. А потом становится только больнее-больнее до слез, больнее до выламывания собственных пальцев из суставов. Потому что он больше не улыбается озорно и забавно, он стал взрослым слишком быстро, раскалывая собственную душу на мелкие кусочки, отдаваясь этому восстанию, словно теряя себя по дороге из трупов и крови. Но слышит холодной ночью, его надломленный шепот прямо на ухо: «Останься со мной», вынуждающий кусать губы до крови, и сжимать его пальцы своими, в знак безмолвного обещания. Ши Суан стоит над пропастью, разрываемая на части дружбой и любовью. Как загнанный в клетку зверь, мечется от одного к другому, потому что слишком жадная, чтобы терять что-то из… Потому что слишком справедливая, слишком до самоотвращения правильная, в понимании того что Чэн и У Сянь оба правы, и не правы. Взгляд главы бессмертного клана Цзян обжигает мертвенно-яростным холодом усталое войско, когда Старейшина И Лин падает с обрыва, знаменующим его смерть, вместе с этим теряя частичку себя. Юи Лин сжимает уже потертую фиолетовую ленту, стягивающие запястье, ловя на собственном плече его хрупкие немые крики боли, потому что осталась с ним. Как и обещала.