Давай оставим это между белых клавиш

      Бабушка всегда казалась мне достаточно молодой, чтобы провести с нами вечность, пока мы не состаримся сами, пока не повзрослеют наши дети. Молли Уизли представлялась мне подобно очагу на кухне в Норе — центром маленького мира Уизли. Я думала, что скорее развалится и снова будет построен дом, но не очаг. Тем больше был мой ужас, когда в один из визитов к дедушке я заметила его с небольшим ведерком, наполненным цементом, несколькими кирпичами и мастерком в руке. Артур Уизли старательно латал плиту в кухне.       Когда я вошла, он тот час же увидел меня, и едва не упав со стремянки, поспешил ко мне:       — О, Роззи, милая! Какой сюрприз! Пришла навестить меня?       Иногда мне казалось, что я пошла в дедушку. Вот и сейчас, глядя на него, держащего мастерок в левой руке, и отлично помня при этом, что он правша, я в другое время не смогла бы сдержать смеха. Но теперь я подошла к нему и что есть силы обняла, игнорируя замечания по поводу моего прекрасного нового пальто, на котором останутся следы от цемента.       — Привет, дорогой дедушка. Я пришла пригласить тебя на ужин. Папа и мама волнуются, что ты тут ешь без Молли.       Артур засмеялся и указал на очаг:       — Да, без нее тут совсем плохо дело. Хотел приготовить кашу. И чуть не разрушил всю кухню. Все же, домашнее хозяйство — это искусство, Роззи.       И я поняла, что дело плохо не только из-за каши. Губы дедушки сложены в улыбку, но я впервые заметила грусть в его глазах. Даже не грусть — пустоту, которую никто, кроме бабушки не смог бы заполнить, соберись вокруг него теперь хоть десять любимых Роззи. Но дедушка упрямо не желал посещать бабушку в госпитале. Раньше я сердилась и не понимала когда он, отмахиваясь от меня, как от надоедливой мухи, заявлял:       — Молли — настоящий воин! Что ей эта простуда? Через неделю будет в строю, как новенькая.       А сейчас он воровато заглядывал в мои глаза, словно эти короткие обращения могли избавить его от дурных вестей. И тогда я сама ищу слова, чтобы не было больно:       — Все будет хорошо, дедушка. Еще неделька. И Молли будет в строю.       Я сижу рядом с ним до тех пор, пока солнце прячется где-то в ветвях запущенного сада, и тогда я зову его вновь:       — Пойдем со мной? Сегодня на ужин запеченная утка. Она маме здорово удается.       — Я знаю, что твоя мама лучший на свете повар, но, пожалуй, подожду Молли. И тогда уж вы пожалуйте к нам.       Он проводил меня до калитки и долго махал вслед. Все ждал, когда я трансгрессирую. Но я не спешила домой, нет, напротив, мне хотелось прогуляться пешком, хотя погода к этому и не располагала. Развернувшись, я еще раз помахала на прощанье и, сложив руки трубочкой, прокричала в этот импровизированный рупор:       — Только пусть испечет яблочный пирог. Молли знает, как сильно я люблю… яблочный пирог.       Я шла, не поднимая головы всю дорогу. Становилось темнее и холоднее, так, что мороз уже начал пощипывать за уши. А я все шла и шла, зная, что мне не преодолеть всего расстояния, и все равно придется аппарировать. И я уже собиралась было переместиться домой, как вдруг сзади меня окликнули:       — Мисс Уизли.       Я не испугалась и не вздрогнула, когда увидела его посреди дороги. Признаться, появление здесь Драко Малфоя даже нисколько не удивило меня. Скорее я не ожидала, что щека моя найдет себе место на его груди, уютно прижимаясь к колкому шерстяному пальто.       Его руки в перчатках. А мои — в цыпках. Он подносит пальцы к своему лицу и, хмуря ноябрь взгляда, корит:       — Вы хорошая пианистка, Роза! Почему не бережете свои пальцы?       Он долго дышит на них и даже касается губами. И от того становится горячо где-то внутри, но рукам еще холоднее и совсем неуютно. А отнять — это, верно, верх невоспитанности. И потому, уткнувшись лбом в его плечо, я говорю:       — Да, сегодня очень холодно. Мне пора домой. Мне действительно пора, мистер Малфой.       — Вы будете петь в воскресенье?       — В церкви? Нет. Посещение больных в Мунго по выходным разрешено только до полудня. Я не успею. Простите.       И я неловко освобождаю руки и трансгрессирую. Трусливо бегу. …       Он присылает перчатки. Тонкие, шерстяные. И дорогие, наверное, потому что нитка тонкая, а греют они лучше моих пуховых варежек. Я надеваю их, и в одной, кажется, что-то хрустит. Нет, это не иллюзия. Записка:       «Жду в воскресенье после полудня. В Малфой-Мэноре. Хочу услышать Ваш голос. Белый рояль на том же месте.       С уважением, Драко Малфой.» …       И все действительно на своих местах: и дом, и мистер Малфой, и даже те рисунки, что когда-то рисовала миссис Малфой для своего сына. Поместье всегда казалось мне чрезмерно тихим, затерявшимся в пустоте. А теперь здесь и вовсе невыносимо, я не понимаю, как мистер Малфой мог находиться в столь отточенном безмолвии. Казалось, оно подобно самурайскому мечу, способно в мгновение разрубить на куски.       Я не могу разрушить вечность одним лишь желанием и не могу нарушать законов тишины. Да, признаться и волшебница из меня никакая, поэтому я просто фиксирую сустейн*, чтобы немного заглушить рев, на который способен этот инструмент. И не знаю, что играть, но мистер Малфой не подсказывает. Он вообще молчит, выдавая свое присутствие только звоном перстня о хрустальный бокал, наполненный чем-то крепким. Я слышу запах алкоголя и грусти. И прошу свои пальцы найти и напомнить нужную, верную мелодию.       Это не Скорпиус, это Моцарт, и я ищу нужное, среди его произведений. Фальшивым дребезжанием они скатываются под рояль. Стравинский хлопает дверью — сейчас не весна. И тогда я прошу помощи у себя самой — и из-под пальцев разливается то, что мистер Малфой точно узнать не может. Я написала это вчера: немного про Молли, пара десятков нот про перчатки, и про то, как было приятно, когда его губы касались моих пальцев.       Я играю и играю, зациклив небольшое по объему произведение. И жду, когда же он остановит меня. Но мужчина залпом осушает бокал и в два шага преодолевает расстояние, разделившее нас. Он садится рядом, бедром прижимаясь к моему, так тесно и неудобно, что моя левая рука оказывается в ловушке, и я не могу продолжать. Тогда его тонкие пальцы ложатся на клавиатуру, и он повторяет эту партию сам. Между нами нет сантиметров. Больше нет и нет их совсем. Зато его рука на моей талии, с каждой нотой она взбирается все выше, не позволяя дышать. И вот… пальцы смыкаются на шее. Он смотрит на меня и взгляд его хмельной невыразительный отчего-то не пугает совсем.       — Andante*, — собственный хрип, — иначе получается какая-то чепуха.       И в следующую секунду я уже на полу, прижатая к ковру его телом.       Наверное, мне бы впору испугаться или возмутиться, дать пощечину. Вместо того я хочу, чтобы он как можно дольше вот так смотрел на меня, а я слушала его сбивчивое дыхание.       — Почему? — задает он мой собственный вопрос.       — Не знаю, — отвечаю я, — какая разница.       Темно. Больно. Неудобно.       И более того, он совершенно не тот, о ком я мечтала. Да и мечтала ли вообще, плавая по океанам своей музыки. Он слишком силен и напорист для меня, и когда играет в две моих ноты, у него умещается триоль*. И теперь его слишком много. Я не знала.       Когда он оставляет меня без одежды, я лишь стыдливо зажимаюсь. Но он силой отводит руки в стороны и истязает поцелуями.       Долго. Терпеливо. Умело согревая и уничтожая в разгорающемся пламени. И тогда я сама прошу продолжить, безнадежно путаясь в его одежде, неумело оголяя горячее тело, разрывая тонкую материю.       Губы. На вкус, как песок. Задыхаюсь. Хочу прокашляться. Но он настоящий, не как все вокруг, и хочется зарыться в это чувство с головой.       «Прошу! Продолжай!», — и это не мои слова. Они сказаны его голосом, а мне приходится вновь обратиться к своим пальцам, которые я нахожу в ТАКОМ месте, что краснею от пяток до макушки, а он впервые улыбается:       — У тебя никого не было?       На слова. Нет. Сил. Он скоро сам все поймет. Потому что, когда он пытается войти — дышать приходится за двоих и губами запечатать тот крик, что никогда не сорвется с губ, а только тихий, рваный стон делит мгновение на «до» и «после».       Я не могу нарушить сон Мэнора. Здесь свои законы.       — У тебя никого до меня не было, — уже утверждает он, когда лежит рядом и обнимает меня, — и это хорошо. _____________________________________________________ Сустейн* — средняя педаль рояля. Andante* — средний по скорости темп игры. Здесь Роза просит Драко не торопиться. Триоль* (фр. triolet) — группа из трёх нот одинаковой длительности, в сумме по времени звучания равная двум нотам той же длительности. Возникает в случае, когда временно́й интервал, в текущем размере занимаемый двумя нотами, необходимо разделить на три равные части.