Красный цветок

Щедро даря Озеру оранжевые блики, над глубокой водой поднималось все еще тёплое солнце, согревая попутно одинокую фигурку, что в скорбном молчании встречала рассвет. А перед ней до самого горизонта расстилалась гладь синей, местами голубовато-зелёной воды, изрыгающей белую пену на верхушках волн, что раз за разом шумно и мерно выкатывались на берег. Как сейчас Субире хотелось, чтобы Эмека появился из кустов, подошел, обнял её…. И больше никогда не отпускал. Никогда! — Скучаешь по нему? – из расступившейся листвы деревьев на песчаную отмель, где сидела львица, вышел небольшой коренастый лев. — Да, пап, — склонила голову дочь. – Мне не хватает Эмеки. — Ты едва не сказала: «моего Эмеки». Субира пожала плечами, но ничего не ответила. Отец присел рядом: — С тех пор, как мы ушли оттуда, ты каждый день сюда приходишь и смотришь вдаль, ничего не говоря. Все переживают, не заболела ли ты. А я говорю, что с тобою все в порядке, просто ты немного хандришь. — И все по-прежнему прощают мне хандру, — вздохнула Субира, — говоря, что я – не такая как все, а лишь один в прайде большой ребенок. — Примерно так. Но все дело в том, что ребенок сидит внутри каждого из нас. И запереть его на веки вечные – дело нехитрое. Правда если этого ребенка забивают в себе до конца, то теряют возможность просто наслаждаться тем, что нас окружает. Но нет хуже, если лев застрял в детстве. Тогда теряется способность выживать. Ведь мир вокруг нас небезопасен для детей, и ты это знаешь как никто другой. — Да-да, я уже слышала нечто подобное, — Субира повернулась к отцу и смахнула едва видимые слезы. — Но почему ты не мог принять Эмеку? Он нужен мне, пап! — Потому что, несмотря на то, что он – такой же ребенок, как и ты, несмотря на то, что он может наслаждаться окружающим миром, я не могу рисковать прайдом. Я не знаю его, не уверен в том, что придя к нам, он не заявит свои права на всех львиц, как сделал бы на его месте любой другой – такой как все. И не убьет таким образом в тебе то, за что я так люблю твою маму. — Что, папа? – Субира изумленно посмотрела на отца. — Да, Су, — загадочно, словно открывая великую тайну мироздания, ответил лев, — это называется любовь. — Ты никогда мне про любовь не рассказывал. — Потому что всем она не дана, моя милая. Зачем же забивать тогда голову тем, что почти все признают глупостью? Лишь старейшины в нашем роду знали, что это такое. — А разве это не то же, что я зову влюбленностью? Тогда что? — Обычного льва к тебе влечет инстинкт, – задумчиво заговорил отец. – Жажда удовольствия да семя свое посеять. Сделал дело и гуляй. Что потом станет с львицей, по большому счету, дела нет. А любовь гораздо больше инстинкта. Это когда ты жаждешь быть рядом, оберегать, заботиться, жить ради одной единственной, что занимает твои мысли с утра до ночи. Когда образ её волнует и захлестывает разум. Не любой подряд, а одной единственной. Понимаешь? — Ты о маме? – спросила Субира. Отец лишь кивнул головой и добавил: — Как у ребенка есть только одна мать, так и у влюбившегося по-настоящему может быть лишь одна львица. Если твой Эмека тебя именно любит, то скоро вернется за тобой. И если ты его именно любишь, то будешь ждать, несмотря ни на что. Тогда и я буду спокоен. И приму его в наш прайд. В беседу отца с дочерью ураганом ворвался дядя: — Вот ты где! – запыхавшись, сказал он брату. – А я со всех лап сбился в поисках. Пошли, к нам чужак наведался! Я нашел свежие метки. Отец неспешно поднялся со своего места и сказал: — Уже иду. А ты, дочка, подумай над моими словами. И ушел. Брат дал ему направление для поиска, а сам отправился в другую сторону. Львицы еще не вернулись с охоты. Погруженный в свои мысли, он не обращал внимания, как именно спускался с другой стороны холма и подошел к глубокому оврагу, по дну которого протекала небольшая речушка. За ней начинались их прежние владения, откуда недавно он увел прайд подальше от двулапых. Последних он боялся больше, чем пришлых чужаков, одиноко бороздящих просторы саванны. Надо было лишь пройти большой кустарник да спуститься по небольшой тропинке вниз. Белый лев знал все камни на этой дороге наизусть, а потому шел почти с закрытыми глазами. И дойдя на самую границу владений, он не заметил нескольких пар глаз, пристально следящих за каждым его шагом. – Вот он, – прошептала одна из них другой. – Ну что, покажемся? – Нет, он может быть не один, – последовал ответ. – Обойди с тыла. Краем глаза хозяин успел заметить шевеление в кустах слева от него и отпрыгнуть в сторону прежде, чем массивное золотистое тело выросло на его пути. Он быстро оправился от неожиданности и зарычал, но тут же обнаружил себя в окружении. Другой лев преградил ему путь назад. – Кто вы? – прорычал лев. – Это моя земля! – Думаю, уже нет, – от его тихих и яростных слов хозяину стало не по себе. – Нас больше и мы сильнее. Уходи, и останешься цел. Вожак прайда упреждающе заревел, сделав два шага назад и пригнувшись в ожидании возможной атаки. Но это не произвело никакого впечатления. – Если ты зовешь кого, то брось, – проговорил пришлый лев, заняв боевую стойку. – Его мы перехватим прежде, чем ты успеешь сказать «мама». Итак, будешь драться или отступишься от львиц сам? Мы так или иначе заберем у тебя все. Ты знаешь свою участь. Но может, тебе повезет в другом месте. – Да, – вставил лев, что стоял за хозяином, — может и повезет. – Я не предаю своих любимых, – ответил вожак и посмотрел на небо. Потом вновь на пришельцев: – Сегодня неплохой день для боя. Вы все сразу нападете или ты выйдешь со мной один на один? – Будь мы такими благородными, как ты, – оскалился пришлый, — белыми и пушистыми, то, наверное, подрались бы один на один. Но я не хочу давать тебе даже шанса…. Лев понимал, как нужно было поступить правильно: он был королем, но не имел большого опыта боев с другими львами. Ранее ему хватало лишь одного рыка, которого теперь не испугались, потому что сила была явно за пришельцами. Однако на его стороне была всепоглощающая ярость, та самая, что порождается любовью и потребностью защитить любимую, и дает нужные силы победить в смертельной схватке. Субира еще долго сидела у Озера, наблюдая за синей гладью. Отдаленные звуки принесли ей обрывки рыка, неразборчивого, сливавшегося воедино хора голосов. Но ничто не предвещало плохого: так уже было ранее и скоро все кончится. Так и произошло. Воздух вскоре сотряс явственный громогласный рык. Но это был не голос отца, Субира это сразу поняла. И полная тревоги помчалась домой. Хмурые испуганные лица львиц прайда встречали её в бывшем доме. И еще большая фигура чужака, что смотрел в небо и наслаждался. Он глубоко вдохнул и зарычал, призывая всех прийти к нему на поклон. Его грубый резкий голос отразился эхом, что скорбно подхватили львицы, разнося весть, что теперь новый лев стал королем. Молчала только Субира. Она смотрела на останки прежней безмятежной жизни у подножия некогда своего дома, не понимая, как это все могло так закончиться. — Где мои папа с мамой? – спросила она стоявшую рядом охотницу, что была призвана в самый ответственный момент. — Мертвы, — холодно ответила та, но подумав немного, добавила: — Твой отец, по крайней мере…. В это время скорбный плач огласил окрестности: мамы, что имели несчастье воспитывать маленьких львят, лишились своей цели в сегодняшней жизни. — Скоты, — сплюнула охотница. – Хоть бы детей не трогали…. — Он не один?! – переспросила Субира. На полянке появился второй, чья пасть украшалась кровяными пятнами, и, оскалившись, подошел к первому. Они явно кого-то ждали. Наконец, к великому ужасу Субиры, появился, сильно прихрамывая на правую лапу, еще один. — Отлично, парни, дело сделано, — радостно объявил первый. — Да уж, сделано, — протянул недовольно третий. – А тот, второй, тоже драться на смерть стал, да еще львица напала сзади. Братца моего убили. — Чё ты ноешь?! – презрительно фыркнул второй. – Можно подумать, у тебя великое горе настало. — Ну, как-никак, родственник все же. — Вот именно, — сплюнул второй, — как-никак. Как добычу делить будем? Субира сжалась в комок и сделала шаг назад. — Беги, — шепнула охотница. – Но только как отвернутся. Сразу беги. И не возвращайся. Однако сбежать не удалось: лапы словно приросли к месту, когда первый цепким взглядом выловил её из остальных. — Ох ты! Глядь, какая цыпочка тут! Ну, прям в папу. — Погоди, — вмешался второй. – Ты не сказал, как делить добычу будем. — Закрой пасть, — не посмотрев в его сторону, ответил тот. – Живем тут. Я вожак, мне право первого куска и выбора львицы. Ты – второй, твоему дружку, что не смог стареющего льва с львицей присмирить сразу, третья очередь. — Но мы вроде так не договаривались, — робко возразил тот. — Я сказал, захлопни пасть! – рявкнул вожак. – Не нравится, вали отсюда, никто с тобой договариваться не будет. Или померяемся силами, а?! Никто с ним больше спорить не стал. Сладострастно облизываясь, вожак медленно надвигался на парализованную страхом Субиру. — Эй, красавчик! – стоявшая рядом с Субирой охотница встала и кокетливо прошлась, выгнув спину, перед новым главой прайда. – Поиграй со мною. Ну, на что тебе эта малявка? Она еще слишком юна. — Умолкни, — отодвинул её решительным жестом тот и вплотную навис над вросшей в землю Субирой. – Пора дитятке повзрослеть…. — Прости, — охотница с сожалением взглянула в полные отчаяния глаза белой львицы, чьи губы в робкой попытке хоть как-то спастись от неизбежного, прошептали: — Не надо. Прошу, не надо…. — Надо. Девочка моя, надо. Когда грубая сила вырывала из её терзаемого, прижатого к земле, невинного тела бывшее детство и юность, по щекам катились слезы отчаяния, а губы шептали: — Папа…. Спаси меня! Папа! И вдруг они выдавили еще нечто: — Эмека….