Первый и последний

Первый — Итак, чей теперь ход? Все переглянулись, дружно уставившись на Кьётани, которому, честно говоря, было уже до лампочки на всякие там игрища, после такого-то задания. Бедолага сидел в углу, забравшись подальше от компании очумевших волейболистов и разве что не рычал от досады, прокручивая в голове позорный момент, когда он согласился играть с семпаями, а потом ещё и с дуру выбрал «действие», за что и поплатился. Не по собственной воле, а по чужому велению, пришлось ему вызвать на армрестлинговую дуэль Иваизуми, конечно же, продув ему. Целых десять раз. А потом, в качестве наказания, Кентаро плясал какие-то индейские танцы, попутно выкладывая смущающие подробности своей личной жизни. Команда, охочая до пикантностей, была довольна, а вот Бешеный Пёс, которого уверили, что «карточный долг», ровно как и правдадейственный — это святое, не слишком был рад этому идиотскому акту единения команды, в который его втянули силой. — Пёсик-чан, верти, давай, и задай кому-нибудь жару, — подначил кохая сияющий как новенькая монетка Ойкава-сан, который, к слову, и затеял все эти поигрульки. Пару часов назад, ввалившись в раздевалку самым последним, капитан торжественно объявил, что поход домой откладывается, и команда будет занимать спортзал ещё некоторое время. Однако, когда парни, недовольно ворча, ввалилась обратно на площадку, то там не было ни сетки, ни мячей, а вместо знакомого инвентаря на полу валялись тонкие подушки, разложенные по кругу, рядом обретался пакет всячин для перекуса и, пристроившаяся в центре этого безобразия, пластиковая бутылка с нарисованной на ней стрелкой. Задумку сеттера разгадали на раз. Куними попытался сбежать первым, но в сговоре с Ойкавой оказался Ватари и Ханамаки с Матсукавой, успевшие поймать первогодку раньше, чем тот сделал бы ноги. Иваизуми за шкирку поймал Кьётани, не потому что поддерживал затею лучшего друга, а потому что предпочитал совместные страдания, которым было дано по-тупокавски легкомысленное и вычурное кодовое название: «Укрепление дружественных связей в команде». Кьётани, когда всё же неохотно выполз из своего угла, втиснулся между Шигеру и Киндаичи, предпочтя не заметить того, что Ютаро попытался потихоньку отодвинуться чуть-чуть подальше от него. Кентаро потянулся к бутылке, резко крутанул её и как загипнотизированный следил взглядом за её перемещениями. Горлышко, спустя энное количество оборотов, указало на Ханамаки. — Ох ты! — третьегодка сверкал, в предвкушении потирая руки. — Ну, давай, Кьётани, я готов. Немного помявшись и прорычав что-то совершенно неприличное, второгодка тихо спросил: — Правда или действие? — Щурясь, буркнул он, опуская глаза в пол. Кажется, его все эти штучки жутко нервировали или смущали — в случае с Бешеным Псом никогда нельзя быть уверенным наверняка. — Правда, — самодовольно усмехнувшись, выпалил Маки, и сложил руки на груди в знаке победителя; команда одобрительно покивала, навострив уши. — Тогда… — находка Ойкавы немного подумал и быстро спросил, явно смутившись: — Расскажи как ты делаешь съём с задней линии. — Боже, Пёсик-чан! — Капитан страдальчески заломил руки и негодующе уставился на парня. — Вопросы не должны быть про волейбол! Задавай другой, личный какой-нибудь, что-нибудь, что тебя интересует! — Но меня интересуют съёмы, — пожал плечами Кьётани как ни в чём ни бывало. Он едко хмыкнул и выжидающе уставился на Ханамаки, хлопающего глазами в явном недоумении. Такахиро, ясное дело, собирался выпалить что-нибудь жутко неприличное и скорее всего дико неправдоподобное исключительно ради повержения в смущение младшей части команды. Ну, может, и Ойкаву удалось бы смутить, но вот вопросы о волейболе — это что-то новенькое. И, по правде сказать, это и было в какой-то мере смущающее и льстящее, только вот не команде, а ему самому. — Ты расскажешь? — Раз страждущие ждут, — придя в себя, развёл руками Такахиро, обводя взглядом команду: оказалось, что и Куними навострил уши, оживился и заметно расслабился Киндаичи, подползший было чуть ближе и сцапавший горку чипсов. Маки ослепительно оскалился и неторопливо начал: — Значит так… Спустя пятнадцать минут теории и пары показательных ударов на подушке, изъятой из-под задницы Ойкавы, интерес Кьётани и первогодок был утолён, и игра продолжалась. Когда Такахиро закончил, он без лишних слов и ненужных выкрутасов потянулся к бутылке, как следует крутанул, замирая в ожидании и… — Вот же чёрт! Так нечестно! — горестно ухватившись за голову, взвыл Ойкава, послав уничижительный взгляд гадкой бутылке, показывающей горлышком прямо на него. Бутылка не сдвинулась с места, не вспыхнула зелёным пламенем, да и вообще не было смысла хоть как-то на неё воздействовать — все уже затаили дыхание и приготовились к открытию страшных тайн их дорогого капитана. Тоору шумно выдохнул, покачал головой, и махнул рукой: — Ладно, давай уже, Маки-чан… — Правда или действие? — Хищно прищурившись, горячо зашептал в волнительной тишине Ханамаки. Ойкава нервно сглотнул скопившуюся слюну и крепко задумался. Сейчас стоит быть очень осторожным в выборе. Слишком уж он хорошо знал Маки-чана, и ему действительно не повезло, что в этом кону карты на руках были у Такахиро — нельзя этому паршивцу давать такую власть, ой нельзя. Волейболисты, застывшие во внимании, кажется, даже подались вперёд и все с интересом пялились в сторону Ойкавы. — Действие, — запнувшись на полуслове еле пискнул сеттер и, кажется, позеленел в один миг, увидев, как недобро блеснули глаза Ханамаки. — Вот и ты и попался, капитан, — зловеще заключил Матссун, и теперь стало и в самом деле страшно. Но не успел Тоору понять в чём он прокололся: он думал, что лучше уж плясать дурацкие танцы и орать петухом, чем рассказывать сокровенное, ведь так? Однако он не учёл то, даже не задумался, что бывают очень даже постыдные вещи, которые можно уложить в понятие «действия», и что именно эти вещи сейчас проделывать ему предстоит. — Ла-а-адно, раз ты выбрал действие, то… Поцелуй-ка нашего дорогого аса, Ойкава-сан, — осклабился доигровщик, потирая пакостливые ручонки. Тоору ошарашенно уставился на него, раскрыв от удивления рот. — А, ну и конечно никаких детских поцелуев в щёчку. По-настоящему давай. С язычком. На секунду в зале повисла тишина, нарушившаяся странным кряком за авторством Киндаичи, который был так поражён и обескуражен, что подавился чипсами; по спортзалу разлетелся низкий угрожающий рык, перемежающийся небрежными похлопываниями и кашлем: — Да ты сдурел?! Маки-чан, ты что себе позволяешь? — краснея до корней волос, шипел Ойкава. Услышав приговор он, конечно удивился, даже очень сильно, но успел наивно понадеяться, что отделается звонким чмоком и ничего страшного в этом не будет, но когда Такахиро огласил условия... — Ты не переходи границ… — А что тут такого? Игра есть игра, Ойкава, — пакостливо улыбаясь, невинно отозвался Маки. — Вот если бы мне выпало поцеловать, м-м-м… Да хоть того же Киндаичи, то я бы запросто!.. — Ютаро снова зашёлся кашлем, а Ханамаки тихо захихикал. — Так что давай, нечего включать задний ход. Тоору зло скрежетнул зубами. Подлец был прав. Они ведь даже Кьётани развели на танцы, а Куними на рассказ пошленькой истории, так что делать это придётся. Правда был ещё один выход, чтобы избежать этого. Ойкава осторожно обернулся на Иваизуми. — А Ива-чан? А о нём ты подумал? Захочет ли он целоваться со мной? Нет, так не пойдёт. Он ведь совсем против, ты только глянь!.. — Стараясь не дрогнуть голосом, указал на лучшего друга Ойкава, обернувшись к нему снова и уставившись с такой надеждой во взгляде, что Хаджиме просто не мог не понять, что от него требуется. Ханамаки на это заявление как-то особенно коварно хохотнул. — Да? Тогда спроси самого Иваизуми, — с ядовитой лаской в голосе предложил он, и не дожидаясь, когда это сделает капитан, сам вытянул шею и поглядел на спайкера: — Иваизуми-сан, что скажете? Хаджиме сидел молча, скрестив руки на груди. Он смотрел на бутылку и о чём-то думал. Брови съехались к переносице, лоб нахмурен, и понять что именно сейчас скажет парень просто невозможно. По правде сказать, Ойкава ожидал гневной тирады. Ругательств и обзывательств, но никак не… — Ладно, — немного погодя негромко ответил Иваизуми. — Что?! — Коллективное восклицание разнеслось по залу и потонуло в звонкой тишине, нарушенной шуршанием одежды и скрипом подошв кроссовок — Иваизуми поднялся со своего места и подошёл к Тоору, настойчиво потянув его за шиворот и заставляя подняться. — Вставай, Ойкава, поцелуемся по-быстрому и делов-то. — Ты сдурел, Ива-чан! Я… Не буду я тебя целовать! Мы же с тобой друзья с самого детства… — Тоору упирался, Хаджиме тянул его сильнее. Когда бороться с этим упрямцем ему надоело, он отпустил воротник олимпийки и отошёл на шаг назад, едко хмыкнув. — Ой ли? — Иваизуми страшно сощурился и как-то нехорошо улыбнулся. — Кто-то обещал выйти за меня замуж, когда мы вырастем… — среди волейболистов пронёсся протяжный свист, полный восхищения; Хаджиме строго посмотрел на Матсукаву и Ханамаки, которые были зачинщиками этого богомерзкого звука и отрывисто произнёс: — Это в счёт правды за следующий кон. Потому что сразу после этого я ухожу… — Нам было-то по шесть лет! — с надрывом выкрикнул Ойкава. В голосе его явно слышалась обида за такое подлое предательство. Он стиснул кулаки и уставился в пол, мечтая провалиться под него. Это было довольно обидно, ведь это было их детство, только их с Ива-чаном секрет, такое не должен был знать кто-то ещё… — Зато ты был настроен вполне решительно, помнишь, как однажды мы даже… — деловито сложив руки на груди, продолжал Хаджиме, всем своим видом показывая, что остановится только тогда, когда в этом ему поспособствуют: — Мы же тогда почти по… С душераздирающим «Ива-чан!» и полыхающим огнём в глазах, Ойкава бросился в сторону Иваизуми и в одно мгновение скрутил его в свои объятья, едва ли не сбив с ног, и уже через миг прерывал его постыдную речь самым лучшим способом на свете. Волейболисты затаили дыхание и молча смотрели на то, как их капитан, сморщившись, целует их аса, вжимаясь в его губы с совершенно не приспособленной для поцелуев силой. Через несколько минут, со звонким и смущающим звуком, поцелуй прервался, и Тоору, опустив голову, резко отошёл на шаг назад. Он тихо шмыгнул носом и бросил короткий злой взгляд в сторону Ханамаки. — Доволен? — Такахиро, выглядящий совершенно неловко, едва заметно кивнул. — Тогда я ухожу. Не тратя больше своего и чужого времени, Ойкава быстро зашагал в сторону выхода, так и не обернувшись ни разу. В спортзале за его спиной было слишком тихо. — Надо полагать игра окончена? — Когда закрылась входная дверь, задумчиво подал голос Матсукава. Кохаи облегчённо выдохнули и понемногу начали приходить в себя. Пока самые смелые перешёптывались, Иваизуми нетвёрдой походкой пошёл следом за Тоору. — Ты далеко? — Я пойду за ним, а вы двое?.. — он по очереди поглядел сперва на довольно скалящегося Матссуна, потом на подавленного и немного расстроившегося Ханамаки, и улыбнулся парням, увидев в их взглядах понимание и согласие. — Иди, Ромео, мы тут всё закроем. Хаджиме смущённо кивнул и бодро направился в сторону выхода, надеясь на то, что Тупокава не успел слишком далеко удрать. *** Нашёл его Иваизуми на их площадке, недалеко от школы в маленьком парке. Когда они были мелкими сопливыми сорванцами, это было самое лучшее местечко для игр, полное отличных деревьев, на которых можно устраивать засады, замечательных ровных полянок, пригодных для игры. Тут была целая куча лазилок и качелей, которые раньше казались величиной с Эверест, а теперь едва ли доставали до груди. Хаджиме обошёл одну из таких карабкательных штук и медленно пошёл вперёд, стараясь не слишком шуметь при ходьбе. Ойкава представлял собой забавное зрелище: он сидел, сгорбившись и подогнув колени почти до подбородка, на низенькой качели на цепях, предназначенной для малышни и ребят чуть постарше, но никак не для семнадцатилетних парней. Головой Тоору уткнулся в колени и что-то тихо бубнил, вздрогнув и замерев тогда, когда услышал чьи-то шаги за спиной. Он встрепенулся и быстро обернулся, так же стремительно отворачиваясь. — Не смотри на меня, Ива-чан! Уходи! — Глухо проворчал парень, обхватывая себя руками. — Давай, иди домой… Я… я пойду один сегодня. Хаджиме медленно обошёл его и встал сбоку, заинтересованно уставившись на друга. Он неловко потёр подбородок, ещё раз оглядел Ойкаву и уложил руки на груди. — Ещё чего. Что только что произошло? — спросил он вкрадчиво и по возможности спокойно. Хотелось, конечно, дать подзатыльника Ойкаве, хотя бы потому, что это его обычно живо приводит в тонус, но сейчас, что-то подсказывало, был не тот случай. — Какого чёрта?.. — Тупая игра. Тупая идея. Больше никаких попыток сближения команд, — обиженно заворчал Тоору, всё так же и не думая поднимать головы. Иваизуми весело рассмеялся. — Это-то понятно, хотя было довольно-таки весело, сам не верю, что говорю это, — признался он, коротко улыбнувшись. — Но я про другое: какого чёрта ты сбежал? Вообще… не произошло ничего страшного. Тем более, что в детстве мы и правда это делали. С чего такая реакция? — Я… Просто… Это не важно. Иди домой, Ива-чан, пожалуйста, — Ойкава вздохнул и медленно поднял голову. Он слабо улыбнулся, взглянул на друга и быстро отвёл глаза, уставившись на что-то прямо перед собой. — Я сейчас хочу побыть один. — Нет уж. Пока не разберёмся… — настойчиво повторил Хаджиме, протягивая руку вперёд, чтобы коснуться плеча Тоору, как он резко дёрнулся и в один момент подскочил на ноги, зло сверкнув глазами. Иваизуми удивлённо на него уставился и на всякий случай сделал шаг назад. — Да не в чем тут разбираться! — всплеснув руками, слишком уж громко для позднего вечера, выкрикнул Ойкава, сойдя на зубовный скрежет в конце фразы. Он подошёл ближе и заглянул в глаза Иваизуми, остро щурясь и выглядя при этом как-то не так, совершенно неуверенно, без привычной холёности. — Ты, неужели, слепой? И эти идиоты туда же… А Маки — предатель, он специально это сделал. Он ведь всё знает… — фыркнул парень, говоря всё тише с каждым словом. Он выглядел уставшим и потрёпанным, хотя каких-то полчаса назад хохотал и кривлялся. Складывалось чувство, что себя настоящего Ойкава старательно прятал от всех, а в частность от него, Иваизуми. — Я же ведь… Ты мне… чёрт. Лучше тебе пойти домой, Ива-чан. Извини за всё это. Тоору коснулся кончиками пальцев олимпийки друга и опустил руку, проскользив по одежде ладонью. Не говоря больше ни слова, он плюхнулся снова на седло качели, отчего та жалобно скрипнула. Хаджиме уходить никуда даже и не собирался. — Знаешь, что? — Задумчиво спросил он, шаркнув подошвами кроссовок. Ойкава устало усмехнулся и качнул головой, поднимая взгляд на Ива-чана. — Чего? — Кто из нас слепой, Тупокава, так это ты. — Что? Тоору нахмурился и не успел сделать ничего больше, перед тем как понять, что Иваизуми наклоняется к нему явно не просто так. Его ладони тёплой дрожью легли на щёки Ойкавы, вспыхнувшие румянцем за какой-то крошечный миг. Ива-чан касался его губ невесомо и боязливо, будто бы боясь спугнуть, но это было лишним. Понимание настигло быстрой и угодившей прямо в сердце стрелой. — Ива-чан… ты? — Только и смог сказать Тоору, неверяще смотря на лучшего друга, который только что его поцеловал и сделал это не потому что это задание или способ утешить, нет. Потому что он тоже. — Ты мне тоже, придурок. Ты мне тоже, — смущённо улыбнулся Иваизуми, склоняясь к Ойкаве, чтобы получить ещё один поцелуй. Последний Перед ними, потрескивая, догорает огонь в камине. Тепло от чёрно-рыжих головешек мягко обволакивает и погружает в усталую дрёму после насыщенного дня. В руках у Ойкавы бокал с вином, по правде сказать, он его еле держит — пальцы практически не слушаются из-за тремора, да и к тому же Иваизуми привалился к его плечу и дремлет, медленно сползая ниже и укладываясь на руку, отчего та немеет. Но шевелиться Тоору не намерен, будет держаться до последнего, пока не выронит из пальцев бокал и не прольёт густо-красное вино на ковёр. Сейчас беспокоить Иваизуми ему не хочется более всего. Хаджиме сопит во сне и свистяще дышит, хотя кажется, что сон его глубок и спокоен. Он морщит и без того морщинистый лоб — Ойкава улыбается, припомнив свою любимую присказку юности: «Не морщись, а то морщины останутся!» — никогда бы он не подумал, что в самом деле доживёт до тех лет, когда его пророчества исполнятся. Никогда бы он не подумал, что всё это время, с тех времён и до сего дня, он проведёт свою жизнь с лучшим человеком на свете. Иваизуми шевелится во сне, его веки вздрагивают и открываются медленно; на мутных выцветших серых, почти что сизых, радужках пляшут искорки затухающего огня. — Извини, что уснул, — голова Хаджиме сползает ещё ниже, а сам он укладывается с ногами на диван, комком устраиваясь на свободной половине; кряхтя и ёрзая, он пытается улечься удобнее, и устраивает ладонь на колене Тоору, плавным круговым движением оглаживая острую коленку, всё ещё болящую, даже спустя столько времени. Иваизуми жмурится и тихо произносит: — Сегодня всё-таки праздник. Ойкава весело фыркает и ерошит волосы на затылке любимого. Он пропускает сухие узловатые пальцы сквозь мягкие пряди и гладит Хаджиме по голове. Он поседел. Так сильно, что от прежнего цвета не осталось практически ничего. Он изменился. Совершенно иной человек, зрелый, по-своему мудрый, но всё такой же прекрасный, легко воспламеняемый, всё такой же любимый и любящий. Тоору видит это в его глазах, зачастую не замечая в них всю скопившуюся за эти годы усталость. — Праздник для меня в том, что ты сегодня такой романтичный, Хаджиме, — отвечает Тоору и медленно склоняется над Иваизуми, чтобы неловко, и даже немного стыдливо, прикоснуться губами к его щеке в ласковом поцелуе. «Всё в порядке», — говорит он взглядом глаза в глаза. «Я всё понимаю», — грустно констатирует Ойкава, скользя ладонью по щеке мужчины. Ему бы хотелось посидеть ещё чуть-чуть, вот так вот, тепло и уютно, у огня вспомнить что было. Это единственное и последнее, что у них осталось — прошлое. Бело-ультрамариновое, со спорами, с любовью, с поцелуями и страстными ночами. У них остались только они сами: прошлые и настоящие, а впереди — таинственный провал «ничего». И с каждым днём зияющий край дыры виднеется всё отчётливее; из пальцев Тоору выскальзывает ножка бокала. Багровое пятно расплывается на мохнатом ковре алой язвой, пахнущей приторно-сладко. Иваизуми тихо посмеивается, Ойкава шипит и ругается — это его любимый ковёр. — Кажется, кому-то пора в постель, — с трудом поднимаясь с чужих колен, озорно подмигивает Тоору Хаджиме. — Иди в душ и ложись, я уберу. — Это было предложение? — в тон игриво спрашивает Ойкава и получает неоднозначный кивок. Они тихо посмеиваются, и Тоору, наблюдая как Иваизуми приседает с трудом, ощупывая пострадавший участок, неуверенно тянет: — Может лучше я? Ты всё-таки… Хаджиме вскидывает взгляд и Ойкаву прошибает дрожь. Сердце вспыхивает барабанной дробью, а в горле сладостный стон застревает комком. Вот он, его Ива-чан. — Ойкава, я не настолько немощен, как ты думаешь! — угрожающе рычит он и принимается за злополучный ковёр, утаскивая его в сторону кухни. И больше ничего. Тоору не остаётся ничего другого, как подчиниться и отправиться в душ. *** Ойкава засыпает с трудом. С возрастом это стало становиться всё большей проблемой и теперь, видимо, бессонница достигла своего апогея — уснуть удаётся лишь на коротенький миг у самой кромки утра, чего, впрочем, вполне хватает для более-менее продуктивного бодрствования на следующий день. Тоору долго ворочается. Он не спит и откидывает от себя жаркие простыни, заменяющие одеяла. В комнате неестественная тишина, а это значит только одно. Он прислушивается, ждёт: может, несколько минут, а может и часов, и наконец слышит тихое покашливание. Глухое, острое и болезненное. Хаджиме всегда пытается выждать пока благоверный не заснёт, и только тогда позволяет себе спустить с лица на пару сантиметров маску железного человека, не разрешающую ему давать слабину перед лицом болезни. Он хрипит, глотает вздохи и лихорадочно шуршит одеялом, пытаясь подняться. Ойкава кусает губы и стискивает кулаки — сейчас нельзя. Он не простит, никогда его не простит, если позволит сейчас себе помочь. Когда приступ кашля постепенно сходит, Тоору тихо откидывает своё одеяло и прошагивает через спальню до кровати у противоположной стены. Раньше они всегда спали вместе, в обнимку, а сейчас, с наступлением не самых лучших времён, пришлось прибегнуть к такому. Зато подобное разделение спальных мест позволяет Тоору хоть иногда чувствовать себя мальчишкой. Кровать Иваизуми скрипит и шуршит покрывало; Ойкава без спроса укладывается под чужой тёплый бок и поворачивается лицом к Хаджиме. Он смотрит на него, виновато улыбаясь. — Про… — Не нужно, — сухая тёплая ладонь накрывает губы Иваизуми, не давая им сложиться в нужную конструкцию. Ойкава двигается ближе, обнимает поперёк груди своего любимого и укладывает голову ему на плечо. Сквозь серию рваных вздохов и успокаивающуюся мелодию биения двух сердец, он тихо шепчет, прижимаясь крепче к тёплому телу: — Спи, Ива-чан, спи. Засыпай. Я буду рядом, всегда-всегда буду рядом, — отчего-то сентиментально обещает он, подтягиваясь и сухо целуя Иваизуми в лоб. Хаджиме неожиданно лающе смеётся и утирает рот тыльной стороной ладони, незаметно стирая капельки крови о наволочку. Иваизуми стискивает Ойкаву в ответ и сползает ниже, потираясь щекой о его плечо. — Давно ты меня так не называл, — шелестит мягко и почти беззвучно мужчина куда-то в район шеи Ойкавы. Тоору пожимает плечами и улыбается, так и не отнимая губ от лба любимого человека. Спустя несколько минут Хаджиме засыпает, дыша чисто и глубоко. Молочно-лиловые предрассветные сумерки навязчиво пробираются из-под шторы, укладываясь призрачными зверьми на всех поверхностях в комнате. Причудливые тени надвигающегося рассвета скользят по комнате и становятся чётче с каждой минутой. Тоору не спит. Он без конца слушает чужую жизнь, стережёт ритм дорогого сердца, следя за тем, чтобы тот был неизменно безмятежен. Он смотрит на Хаджиме и стискивает его крепче, не соглашаясь верить в то, что в такие ночи прожорливая пасть бездны разверзается совсем рядом с ними. Он не спит и ждёт рассвета, чтобы доверить солнцу и теплу самое дорогое, чтобы уберечь от затаившегося мрака и пучины. С первыми золотисто-алыми лучами, лентами ползущими в окно, Ойкава целует своего Ива-чана в губы, мягко и едва прикасаясь, чувствуя его тепло и его немощность, засевшую ядовитым шипом в некогда сильном теле. Ойкава целует Хаджиме, и без конца, каждый день в предрассветный час, молит всех сильных мира сего о том, чтобы этот поцелуй не стал для них последним.