Her intimates

Плотные шторы, как всегда, надёжно скрывают крохотную до неприличного пустую квартиру от насточертевшего, всегда лишнего света фонарей. Сакура отодвигается от полупрозрачных светлеющих пятен, расплывшихся по стене, словно желая скрыться за истерзанной временем плотной синеватой тканью «— Саске-кун, тебе нравится моё новое платье? — Бессмысленная трата денег.» Тяжёлый выдох стремительно вырывается из плена искусанных покрасневших губ, невесомым облаком расползаясь в морозном воздухе. «— Саске-кун, может, сходим в ресторан? — Ты нормально готовишь. Поужинаем дома.» Всё тело сотрясает мерзкая ледяная дрожь. Мандраж охватывает живот, затем гулко отдаётся в коленях, плечах и, наконец, короткой насмешливой судорогой вгрызается в окоченевшие пальцы. Сакура прячет их поглубже в объёмные рукава куртки, но и это не спасает от мороза. Кажется, она заиндевела уже изнутри. «— Саске-кун, как дела на миссии? — Ничего интересного.» « — Саске-кун, мы с Сарадой уходим гулять. Пойдёшь с нами? — Я устал.» Она зарывается носом в меховой ворот куртки. Дышит ровно и размеренно, силясь унять дрожь. Харуно любит приходить сюда: квартира брошена давным давно. Ни отопления, ни света, ни горячей воды. Узкая больничная койка, которую Сакура бессовестно списала, и занавески, которые он оставил по личной просьбе. Сидеть здесь всегда бесконечно спокойно. Холод зимней Конохи проел каждый миллиметр поцарапанных обоев, скрипящего пола, затхлого стоялого воздуха и некогда ранимой и чувственной девичьей души. Слишком устала, чтобы идеализировать. Слишком много упустила, чтобы исправлять что-то сейчас. Невиданный прилив энергии вдруг пронзает всё тело. Мгла клубится в хрупком теле. Задевает сотни нервных окончаний и лишает девушку надежды спокойно углубиться в себя. Харуно подскакивает и с остервенением дёргает в сторону одну из занавесок. Напряжённо и завороженно замирает. Крупные хлопья снега плавно скользят по воздуху, сбиваются в комья прямо на лету и оседают воздушным многообещающим слоем на разноцветные крыши и мокрый асфальт. Стекло кристально-чистое. Сакура моет окна раз в неделю. Дань уважения квартире, которая помнит и молчаливо хранит всё вот уже четыре года, разделяя одиночество, отчаяние и страсть. Держаться на ногах нет сил. Горло дерёт всё сильнее и сильнее, дрожь усиливается, терзая изнутри. Ничто не позволяет Сакуре отрешённо забыться под истонченным колючим шерстяным одеялом. Но словно уповая на чудо, она забирается под него, наспех скидывая ботинки, и сжимается, накрываясь с головой. Слабость во всём теле приковывает хрупкое тело к жесткому матрасу, нарастающая заложенность носа вынуждает дышать через рот, ещё больше травмируя кожу губ. — Теряешь сноровку, — осипший голос говорит сам за себя. Просто так вечерние посиделки ей не обойдутся. — Ты заболела, — тон окутан раздражением. — Холодно? — Позаботьтесь обо мне, сенсей. — Сакура по-детски непосредственно выныривает из-под оделяла и шепчет, как-то нагло и безумно улыбаясь. Лихорадка или отчаяние? — Нам стоило бы подыскать другое место для встреч, — понижает он голос. Недовольно морщится, но щёлкает застёжкой плаща и укрывает Сакуру. С минуту медлит, но затем ложится рядом с ней, позволяя больше из принципа стянуть маску. Харуно доверчиво и устало трётся холодным носом, замирает, силясь забрать частицу его тепла. Больше десяти минут они молчат, жмутся друг к другу, согреваясь, ощущая, как тепло медленно ютится в теле. От плаща ли? Харуно с возрастом стала куда более инициативной. Истерзанные губы легко отыскивают в полутьме чужие. Она нетерпеливо гладит потеплевшей ладонью его живот сквозь ткань, жмурится до боли в глазах. Сакура пришла сюда не за любовью; за грехом, за забвением. Но грех ли? Только не здесь. Не в комнате, где она впервые нашла утешение в объятиях бывшего сенсея. Не в комнате, где впервые открыла для себя новую грань общения с ним. Не в комнате, где впервые смогла заглушить жгучую боль омерзительными для себя самой стонами. Смогла бы она разделить с ним постель в другом месте? Ни за что. Слишком аморально, низко и неестественно для неё. Неправильно. Но такие слова совершенно не идут на ум сейчас, когда она с жалобным от холода стоном жмётся к Какаши, сотрясаясь в объятиях. Едва ли уговаривает себя расслабиться, чувствуя, как все мышцы напрягаются от пронизывающего ветхое здание мороза. Она помнит, как это случилось впервые. Не трепетные чувства, а неистовое отчаяние, разрывающее в клочья. Сакура пришла тогда, четыре года назад, всего лишь найти утешение, получить пару стопок саке и ободряющих фраз. Но взгляд глаза в глаза расставил всё по своим местам. Ему было так же больно, как и ей. Прошлое вновь и вновь клубилось в груди, опутывая сердце липким мраком. Одиночество, страх, сожаление — всё это как нельзя кстати сроднило две души. И два тела, нашедшие успокоение в объятиях друг друга. Сакура плакала. Когда чувствовала, каким нежным он может быть, каким чутким и нежданно желанным для неё. Какаши смотрел пронзительно. Заглядывал в самую подкорку разума и выискивал там протест. Но непривычная покорность Харуно говорила сама за себя. И сейчас слёзы наперекор желанию скатываются вновь по лицу, исчезая где-то после линии волос. Сакура часто вздрагивает и всхлипывает, пряча лицо в плече мужчины, вдыхает его запах, заполняя им воспалённые лёгкие. Каждый вздох отдаётся гулкой морозной болью, остужает изнутри, окатывая ощущением реальности. Хочется кричать от всех тех чувств, разрывающих сознание, не помещающихся в бешено колотящемся сердце. Хатаке не такой, как Саске: он опытный, сдержанный и напористый. Его тело согревает лучше палящего солнца, его поцелуи разжигают внутри пламя, несравнимое с чидори, он заполняет собой все пробоины и трещины в растоптанной душе. Сейчас, когда он так отчаянно выдыхает ей в шею, бездумно и болезненно вдавливает в пронзительно скрипящую койку и успокаивающе что-то шепчет, Сакура уверена, что так жить можно. Харуно злится и насмехается одновременно, как одержимая ловит его взгляд. Когда секс ради ухода от реальности стал для неё чем-то большим? Тогда же, когда и для него. Сакура упивается тем, как он смотрит на неё сейчас. Впервые за долгое время в его мутно-серых глазах стыд и раскаяние. Как он смог отдать её на растерзание Учиховскому выродку, который совершенно не понимает, что к чему? А теперь Какаши ни за что не пожертвует репутацией. Где-то глубоко внутри всё ещё живет тот мальчик, зацикленный на правилах и нормах. Он будет захлёбываться эмоциями, топить их в саке, разбивать кулаками стены огромного двухэтажного пустого дома, но ни за что не разрушит чужую семью. Он будет приходить сюда каждый день: и в стужу, и в ливень, и в летнюю смертельную духоту в надежде, что, скрывшись от шумных улиц, всё такая же — всю жизнь восемнадцатилетняя — Сакура ждёт за закрытыми плотными шторами. У них один общий секрет: им невыносимо больно. Сакура уверена в том, что ему больно. Больно видеть её на руках с ребёнком от бывшего ученика, больно видеть в графе фамилии метку проклятого клана, больно вспоминать прошлое и жалеть о не содеянном. И она знает, что в этой халупе он может забыться так же, как и она.