Попаданец

Lord don't move the mountain, But give me strength to climb it Please don't move that stumbling block, But lead me Lord around it Lord don't move the mountain, But give me strength to climb it Please don't move that stumbling block, But lead me Lord around it The way may not be easy, You didn't say that it would be For when our tribulations get too light, We tend to stray from Thee. Halleluja Умирая, прабабка Лулу больно стиснула своими костлявыми, корявыми и тёмными пальцами руку своей шестнадцатилетней правнучки Доротеи и ликующе прохрипела прямо в её испуганное, залитое слезами лицо — на том наречии, которого никто, кроме Доротеи, здесь не понимал: — Теперь я свободна! Прабабка Лулу была ведьмой, по мнению остальных рабов, и в их хижинах, лепившихся, как червивые грибы, к белостенной усадьбе «Розовый куст», и в самой усадьбе так считали все. Сторонились Лулу и опускали глаза перед нею, перед этой сморщенной, как запечённый в костре батат, скрюченной, словно корешок астрагала, старухой. Никто не знал, сколько ей лет, да она и сама, наверное, не знала. Она никогда ни слова не произнесла по-английски. Только презрительно выпячивала сухие губы, когда хозяева, надсмотрщики или кто-то из негров обращался к ней на этом языке. Она говорила только на каком-то африканском наречии, смутно понимаемом Доротеей, и вовсе не принимала святого Крещения, не получив поэтому и добропорядочного христианского имени. Она так и умерла некрещёной, закосневшей в языческом грехе ведовства. Умирала Лулу долго и трудно, задыхаясь в муках агонии почти сутки, словно чья-то тяжёлая рука безжалостно сжимала её хрупкое горло, лишь иногда позволяя с хрипом втянуть в себя воздух. Выходя по какой-нибудь надобности из хижины, Доротея слышала, как судачат между собой негры: мол, дьявол не подпускает к себе ведьму Лулу, пока старуха не передаст кому-нибудь свои опасные чары. И боязливо косились при этом на Доротею. Та лишь устало усмехалась. Она верила в Спасителя нашего Иисуса, в то, что Он принял крестные муки за всех людей и, значит, и за неё, Доротею. И ей не нужен был запретный прабабкин дар, она свято верила только в то, что Иисус защитит её от всех бед. Она была покорна воле Божией и воле господ. В Священном Писании говорилось, что рабы должны повиноваться Богу и хозяевам, только тогда они войдут в Царствие Небесное. Прабабка Лулу вошла не в Иисусово Царство, а под сень своих языческих кущ, где родилась — бесконечно далеко отсюда, на той земле, о которой она рассказывала Доротее. «Теперь я свободна…» Прабабку Лулу похоронили в стороне от общего кладбища, и Доротея стала жить одна — до тех пор, пока к ней не посватался кузнец Сэмюэль. Доротея была красива строгой красотой, похожей на красоту выточенной из эбенового дерева изящной фигурки: длинная шея, огромные глаза в тени густых ресниц и пухлые губы. И ещё она любила петь и пела псалмы, восхваляя Спасителя-Иисуса глубоким грудным голосом, сильным и нежным, взлетавшим к самому престолу Господню. На неё заглядывались многие негры, но она выбрала Сэмюэля, потому что кузнец был не только могуч, но и добр: в его кузне вечно жили какие-то приблудные псы, которых остальные рабы гнали прочь, чтобы не делиться с ними скудной едой. А однажды Доротея увидела, как он, ловко балансируя на ветке старого вяза, кладёт в гнездо лазоревки выпавших оттуда, отчаянно пищавших птенцов. — Позвал бы мальчишек! — запрокинув голову, с беспокойством крикнула ему снизу Доротея. — Ещё сорвутся, — застенчиво улыбаясь, ответил ей Сэмюэль, как будто сам не рисковал сорваться и расшибиться оземь. Поэтому, когда кузнец, глядя на неё с той же застенчивой улыбкой, спросил, согласится ли она жить с ним, Доротея кивнула, почти не раздумывая. И засмеялась, когда он на радостях подхватил её как пушинку и вскинул к небу в своих огромных мозолистых руках. Они не стали жить в грехе, а поженились, как положено в вере Иисусовой. Хозяин Джордж разрешил их брак, и Сэмюэль перенёс свои пожитки из кузни, где привык спать, в хижину к Доротее. А та ещё пуще расцвела в его больших руках и понесла чуть ли не с первой их ночи вместе. Она работала в усадьбе с задумчивой улыбкой на пухлых губах, словно всё время прислушиваясь к себе и часто опуская ладонь на живот, где росло дитя. Её не волновало то, что это дитя родится в рабской доле. Иисус и Сэмюэль защищали её… и всё должно было быть хорошо. Господа были добры к ней и рады её счастью. Доротея ощущала это счастье, как тёплую, баюкающую её воду огромной реки. Но иногда, глядя по вечерам в сторону могилы прабабки Лулу, она будто слышала её скрипучий задыхающийся голос. «Теперь я свободна!» У Доротеи родился сын, смуглый большеголовый малыш, окрещённый Дэвидом. Он был спокойным, не крикливым, жадно сосал материнскую грудь, упираясь в неё маленькими кулачками. Доротея стала ещё счастливее. Доволен был и хозяин Джордж: его рабы принесли здоровое крепкое потомство. Он разводил на племя породистых собак и лошадей, и знал в этом толк. Но счастье маленькой семьи Доротеи продлилось ещё лишь полтора года — до те пор, пока в хижины рабов, лепившиеся к усадьбе «Розовый куст», не пришла чёрная лихоманка, которую белые господа называли оспой. Обтирая влажной тряпицей большое сильное тело своего мужа, метавшегося в огненном жару, который сжигал его изнутри, Доротея не плакала. Она истово молилась Спасителю-Иисусу, который должен был спасти её мужа. Ведь Сэмюэль ни в чём не провинился перед Господом, он всегда был богобоязненным и покорным. Но Спаситель не внял горестным мольбам Доротеи, не спас Сэмюэля, и тот навсегда покинул Доротею с сыном и вошёл в Царствие Небесное. Когда его безжизненное тело опускали в могилу, Доротея решительно, под корень, срезала острым лезвием ножа свои пышные кудри, которые так любил перебирать Сэмюэль в минуты любви, и бросила их на его широкую грудь. — Язычество! — укоризненно прошептал преподобный, читавший над Сэмюэлем молитву, но Доротее было всё равно. Чёрная лихоманка пощадила Доротею и Дэвида, но из шатких хижин рабов перенеслась под белую крышу господского дома и там собрала новую дань. Она унесла жизнь супруги хозяина Джорджа и его пятилетней дочки, а потом и жизнь самого хозяина Джорджа. Кладбище вокруг усадьбы разрослось, а господский белый дом, собаки, лошади и рабы пошли с молотка. Доротея с Дэвидом на руках вместе с другими рабами отправилась на аукцион, который должен был состояться в специально отведённом для этого месте. Оцепенело глядя в сторону оставшихся позади могил прабабки и Сэмюэля, Доротея судорожно прижимала к себе сына. Он был так мал! Его не могли отнять у неё! Нет-нет! Но она, как и другие рабы, прекрасно знала, что ребёнок, продающийся вместе с матерью, ничего не стоит, а вот если продать его отдельно, за него ещё можно что-то выручить. Дэвид был здоровым и сильным малышом, он уже начал бодро ковылять на крепких ножках и перестал сосать материнскую грудь. Его вполне могли продать отдельно от Доротеи. В ночь накануне аукциона Доротея не сомкнула глаз, скорчившись в углу сарая, где разместили рабов из усадьбы «Розовый куст», и укачивая безмятежно спавшего сына. Она уже не в силах была молиться — разве не молилась она до хрипоты, распростёршись крестом на полу возле койки умирающего Сэмюэля? Что ей было делать теперь? Как поступить? Рабы иногда осмеливались бежать на Север, переплыв через реку Огайо, служившую границей между северными и южными штатами. Но как Доротее было перебраться через неё с ребёнком на руках? И до Огайо было слишком, слишком далеко. По её следу торговцы непременно пустили бы собак, и она всё равно не сумела бы скрыться от них. И Дэвид — Дэвид мог при этом погибнуть! Она лихорадочно прижалась губами ко лбу своего мальчика и тихо запела, положившись на волю Иисусову, как полагалась всегда, сколько себя помнила. Lord don't move the mountain, But give me strength to climb it Please don't move that stumbling block, But lead me Lord around it When my folk would slay me, And these things they will try to do Lord, don't touch him but within his heart, Make him give his Heart to you. Lord don't move the mountain, But give me strength to climb it Please don't move that stumbling block, But lead me Lord around it Oooh, oooh, oooh... * * * Наутро Доротею продали отдельно от сына.