Улыбка счастья

26 февраля 1941 года. Больничная рубашка смялась и задралась, образуя под спиной ощутимый ком. Ноздри задрожали, когда он с силой втягивал в себя воздух, а губы искривились – запах лекарств, такой узнаваемый, такой едкий отяжелял и без того спертую атмосферу в палате. В рейках кровати можно было различить электрические огни ламп, что не могло не радовать – сегодня его руки привязаны не были. И эта свобода, когда можно вертеть кистями во все стороны и можно, наконец, пощупать свое лицо заставила сердце биться в учащенном темпе. Сквозь узкие щели для глаз, Джек начал рассматривать свои руки. Затянутые в бинты, они казались раздутыми и даже намека не подавали на прошлую ухоженность и гибкость. Узкие ладони с длинными пальцами теперь превратились в две лопаты… Насколько же сильно они пострадали, а лицо…? Эта мысль буквально вышвырнула тело из кровати. Качаясь и перебирая руками по обшарпанной мебели, парень начал свое движение к зеркалу. Белые стены, такие отвратительные с грязными отпечатками пальцев, его взгляд блуждал по ним и иногда натыкался на черные головки гвоздей, криво вбитых и провоцирующих трещины штукатурки вокруг себя. Ноги не держали, колени подкашивались и та слабость, монотонная у самого основания шейных позвонков, она раздробляла мышцы и болью отдавалась в грудной клетке. Сколько времени он отсутствовал? За последние дни эта мысль не раз посещала воспаленное воображение, но медсестры только пожимали плечами, а врач сочувственно клал руку на его плечо. Тепло его ладони успокаивало, а снотворное здесь давали часто. И тогда Джек проваливался в сновидения. В большинстве своем это были кошмары, и воспоминания от них заставляли морщиться. Его мозг был поврежден, Джек это знал, чувствовал и был очень напуган. Сейчас же, ступая босиком по холодному полу, его колени ощущали неприятный сквозняк из-за открытой форточки. Это напомнило детство – мелочь, но теперь по ним парень выстраивал свою память заново, вбирая в себя каждую деталь. Католик, Джек всегда верил в переменчивость и капризность удачи, но продолжал рисковать. Зрачок сузился – парень не любил яркий свет, а ещё он не любил вязкого ощущения слюны во рту, побочной реакции на осознание необратимости перемен. Зеркало было старым, в пыльных разводах от грязной тряпки, и с пожелтевшими от времени пятнами. Подобные больницы предназначены для бюджетников, живущих на социальные пособия, где постоянно скрипели железные кровати с ржавыми пружинами и собирались тараканы на помойке возле кухни. Он слышал где-то о подобном, но никогда не думал, что сам окажется в таком месте. На улице усилился снегопад, даже отсюда было слышно скрипучие позвякивание фонаря - ветер не унимался вторые сутки. Небо было низким и черным, а бинты на лице слишком белыми и стягивающими, чтобы можно было почувствовать боль. Когда-то Валестра посмеялся над Джеком, жестоко пошутив, с того момента молодой человек приучил себя улыбаться так, чтобы быть уместным в любой ситуации. Большие пальцы казались онемевшими, пришлось ребром мизинца отковыривать начало перевязки. Как и в детстве Джеку стало страшно. Когда-то он боялся темноты, той неизвестности, которую она скрывала. Эта ловушка… он привык всегда сам контролировать ситуацию, но теперь информации не было, и первородный страх сильного разочарования отдавался холодом по позвонкам. Со свистом выдохнув, его ноздри успели втянуть остатки дыхания, оно было несвежим и затхлым. Но сейчас это не интересно, белая масса на лице тускнела, и сквозь нее можно было что-то различить. - Мистер, Напьер, Мистер Напьер! Писклявый голосок медсестры Аманды бритвой резанул по ушам. Молодой человек обернулся – оголенные влажные десны и стиснутые зубы сильно напугали девушку. На вид ей было не больше девятнадцати. Монахиня, одна из доброволец от монастыря, она признавала единственного любовника в своей жизни – Бога, каждый вечер мастурбируя у себя в комнате под одеялом. Джек это знал, несколько раз пройдя мимо незапертой двери ночью. Это было второе, что вызывало утробный смех в груди. - Мистер Напьер, Врач запретил, пока не время.. Повизгивание опустилось до писка, ее неуверенность отвращала, а застиранная форма сильно мозолила глаза. В этой жизни все необходимо было делать до конца, и если точно знаешь, что не сможешь воспрепятствовать чему-то, лучше не рисковать. Он снова обернулся к своему отражению, удивительно, как мало людей могут чувствовать ситуацию. Аманда в это число явно не входила. Потоптавшись немного на месте, девушка подошла к окну и с силой захлопнула форточку. Звякнул ржавый запор, эти деревянные рамы намокли от снега и теперь их раздует. Мысли вихрем проносились в голове, она не знала, как правильно поступит в этой ситуации: пациент ее не слушал, а врач был на операции. Мягкие волны бинта у ног мужчины с самого конца белоснежные теперь отливали пожелтевшими жирными разводами. А Джек все продолжал разматывать свою голову, движения его рук были рваными, отчетливо стало видно нетерпение. Как в замедленной съемке Напьер видел испуг в глазах монахини, как проступило такое узнаваемое отвращение на ее ничем не примечательном лице, когда последний метр бинта упал с его шеи. Старое, много повидавшее зеркало вряд ли когда либо наблюдало подобное уродство. Белоснежная, вытравленная кожа с зеленой копной волос на лбу. Деформированный рот и сильно натянутая кожа рубиновых губ, которая не может скрыть желтые треснувшие зубы. И только сейчас Джек почувствовал насколько ему было больно. Его лицо больше ничего не сдавливало, правый глаз заплыл, и веко мешком свешивалось над ресницами, мешая видеть. В воздухе чем-то завоняло, кажется, это была мазь, которой обрабатывали его голову. Едкий, слегка горьковатый аромат щекотал ноздри. Кожу жгло, казалось, что тысячи иголок впились в поры и теперь разрывали лицо. Подбородок онемел, губы, раньше тонкие, но обожаемые любовницами, теперь опухли и искривились в усмешке. Парня начала бить дрожь. Видимо, то безумие в его глазах сильно напугало и отрезвило монахиню. Громко топая твердыми башмаками по деревянному полу, она вылетела из палаты, чтобы через минуту ворваться в операционную. Доктор Джефард Гулитер был евреем, участвующим по выходным в мелких театральных постановках в своем квартале. Низенького роста, полноватый с выпученными глазами этот мужчина не был лишен обаяния. От него исходили те волны спокойствия, которые могли сгладить любой взрыв недовольства, а способность убеждения повышала его ставки в глазах начальства. Про него говорили мало: его спонсоры умели убедить в своей правоте. Аманда его побаивалась, побаивалась его авторитета и своей неопытности как медсестры, что она может сделать что-то не так. От этих мыслей холодели пальцы, и ощутимо менялся голос. Уставившись в его полную спину через маленькое окно в двери, девушка топталась на месте, не решаясь войти в операционную. Ей очень было жалко Мистера Карлайла, который две недели дожидался Мистера Гулитера, не подпуская к себе других врачей. Его геморрой доставлял сильные боли ему самому и массу хлопот персоналу. Сейчас его седая шевелюра свешивалась на лоб, а мышцы на лице были расслаблены – он спал. Вокруг стола бегала медсестра, она подносила бинты и вату. Аманда так и не смогла для себя определить то странное выражение, которое застыло на молодом лице. Старые петли двери скрипнули, и монахиня на глубоком вздохе вошла в комнату. - Доктор Гулитер, Мистер Напьер снял бинты с лица. Голос дрожал, даже она смогла это почувствовать, и короткие пальцы рук сразу переплелись друг с другом. Ассистентка врача недовольно прищурилась, а сам доктор повернулся в пол оборота. - Я заканчиваю через пять минут, подожди за дверью. Этой девушке дважды не нужно было повторять. Выросшая с восемью сестрами, Аманда умела слушать и выполнять поручения, не умея настаивать на своем. Её легкие наполнил холодный воздух, медсестры открывали несколько окон первого этажа, чтобы выветрить легкий запах немытых тел с запахом мочи. Ботинки жали, а дверь в палату Мистера Напьера глухо стукалась о косяк из-за сквозняка. Он и забыл как может быть больно. Не выдержав своего отражения, парень с размаху впечатал в зеркало кулаком. Теперь оно треснуло, и нижняя его часть со звоном отвалилась. « Мир разлетелся на тысячи кусочков. Это стало похоже на пазл, в котором мои глаза смотрят сквозь каждый осколок. Это просто очередная игра, игра, игра, ха-ха-ха-хаааа…». В глазах потемнело и долетающие до ушей словосочетания из коридора обретали новый смысл. Было ощущение, что его вырвали в другую плоскость, где все просто и где невозможно ни в чем себе отказать и разочаровать себя. « Мне нравится эта паутина, она затягивает и открывает новые грани. Как и это разбитое стекло у моих ног. Оно больно врезается мне в пятки и его звон похож на взрывы… Взрывы? Да, припоминаю, их было очень много в моей жизни. И это были шутки, шутки над бедными людьми, над жертвами жадности и алчности картеля, и теперь в один страшный момент меня прировняли к ним». От этой мысли по лицу прокатилась судорога отвращения, вызвав болезненный тик правой щеки. Он никогда не считал себя жертвой и никогда себя не жалел. Та слабость и страх, которую он видел в людях, сильно возбуждало, заставляя следовать инстинктам. Парень чувствовал, как напряжение внутри него растет с неимоверной быстротой, и как сильно захотелось заявить о себе, что он выжил, что его смерть еще рано праздновать. Теперь он стал другим, нет, назвать себя уродом он не мог. А остальные…? Этот парень всегда презирал ущербных и слабых… Громко засмеявшись над самим собой, в голову пришла забавная мысль, что теперь ему не потребуются маски. - Мистер Напьер… Сутулая фигура возле разбитого зеркала испугала доктора. В темных глазах Напьера было видно помутнение. Капилляры вздулись и покраснели, но это не так поразило, как ненормально расширенный зрачок. - Я Вас слушаю, доктор… Его голос был обманчиво нежным и спокойным. Глаза внимательно наблюдали за реакцией врача, с азартом ища в них сочувствие и жалость. Этот мир стал теперь ему обязан, и это осознание раздвигало грани восприятия. Ему хотелось увидеть отвращение к себе, ему хотелось услышать в свой адрес испуганный вздох и успокаивающую речь, ему хотелось найти повод, чтобы выместить на ком-то свою злость. Но ничего подобного в карих глазах собеседника не наблюдалось. Доктор Гулитер глубоко вздохнул прежде чем что-то сказать. Он не представлял, как такое могло произойти, что пациент смог снять бинты. - Вы сняли бинты… - Да. Как Вы меня находите? Улыбка пациента слишком сильно раздвигало кожу вокруг рта. Напьер не потерял резвость реакции, что было очень удивительно для той дозировки лекарств, которые ему прописали. Доктор Гулитер работал на мафию, кого лечил, кого залечивал… А с Джеком он был знаком уже достаточное время, и Джек всегда ему улыбался. И сейчас на лице Напьера не чувствовалось напряжения. Это чувство подвоха, Джефард был с ним очень хорошо знаком, оно не отпускало, а когда пациент наклонил голову набок, ощущения усилились. Это доставляло мало удовольствия. - Бинты нельзя было снимать еще несколько дней. - Неужели? А что бы изменилось? - Ваше лицо возможно вернуть, Мистер Напьер. Не сразу, постепенно, но… Джек его не слушал, ему перестал быть интересен этот разговор. Сплошные детали, он их не любил, они замедляли и отягощали. Взгляд черных глаз опустился вниз. Шерстяные брюки на подтяжках добавляли солидности врачу. Хотя, на его плечах был одет халат, Джек был уверен в наличии подтяжек. Когда-то в детстве, дворовые мальчишки делали из них рогатки и убивали ворон на ферме, тогда было весело. Заметив, как дернулись уголки губ, Джефард расценил это как немое согласие. Та сумма, которую мужчина огласил, мог себе позволить не каждый американец. - Лечение дорогое, препараты, мази, таблетки… Его насыщенная эмоциями речь напоминала оправдание. Сделав несколько быстрых шагов, Напьер вынудил доктора по инерции сделать шаг назад. Дверь была закрыта, и мужчина сморщился, налетев боком на тупую ручку двери. -Скажите правду, Мистер Гулитер… Вы же не считаете, что сможете мне помочь, так? - Вам стоит набраться терпения… Сделав резкий выпад, Джек схватил доктора за грудки и швырнул в сторону кровати. У полноватых и низеньких всегда мало шансов перед высокими и подтянутыми, и оба мужчины это знали. Врач приземлился очень неудачно: стукнувшись головой о железную спинку. Та скрипнула и ударилась о стену, из-за чего закачалась вся кровать. Джек видел, как грузное тело Джефарда Гулитера мешком сваливается с пролежанного матраса, стягивая простыню. Напьер не дал Доктору прийти в себя: тот был полностью дезориентирован, когда Джек схватил его за горло. - Не врите мне! Вы с самого начала видели и знали, что у меня нет шанса на выздоровление, и ничего мне не сказали! На что вы надеялись? Что лишняя неделя вернет мне утраченное лицо? Бинты на руках Джека больно врезались в выбритую шею Гулитера. Давление на горло усиливалось, и пухлые руки обхватили длинные в попытке их разжать. Губы разомкнулись в гримасе, а глаза расширились. - Посмотри на меня! Моя жизнь теперь кончена, растворилась в химикатах, вместе с моим лицом и ни вы, никто не в состоянии мне помочь! Вы отделываетесь от меня стандартными фразами, даете лживую надежду… С силой отпустив от себя голову врача, Джек поднялся с колен. Эмоции раздирали грудную клетку, не давая дышать и говорить. Мужчина у его ног зашелся кашлем, сквозь который прорезался хрип. Немного отдышавшись, доктор все-таки смог заставить себя поднять на пациента глаза. Высокий, озлобленный и нервно возбужденный – Джек смог произвести впечатление. - Мне очень жаль, что все так вышло. - Жаль? Нет, Доктор, Вам не жаль. Пока не жаль. Прошло полчаса, когда Аманда вошла в палату. От твердой скамейки в коридоре болел позвоночник, а гробовое молчание за дверью навевало разные мысли. То, что девушка увидела, переступив порог комнаты, спровоцировало обморок. Ее тело грузно рухнуло на стертые доски, а кровать Мистера Напьера заходила ходуном. Прибежавшие медсестры закричали, и только зубной врач не впал в ступор и смог оказать первую помощь. Доктор Гулитер был привязан к кровати за руки и за ноги бинтами, теми самыми, которыми он обматывал голову Джека Напьера. Его рот был завязан и забит ватой, а глаза были выколоты. Пышные волосы намокли и отяжелели от крови, а подушка уже успела насквозь ею пропитаться. В распахнутое окно валил снег и дул ветер, а из шкафа пропала одежда, которую вычистила и выгладила Аманда. Следы замело, и Напьер не переживал по этому поводу. Это казалось мелочно, как и воровство кошелька, как и изнасилование. Его душа на время успокоилась, он нашел для себя несколько имен своей боли, и теперь врача можно было вычеркивать из этого списка. Ужасно болела голова, а темные переулки в такую метель скрывали опасный мусор в виде разбитого стекла. Несколько бьюиков возле тротуара постепенно заносило снегом, а маленькие магазинчики с дребезжащими на ветре вывесками были темны и холодны. Взгляд наткнулся на одну из них. Золотые витиеватые буквы привлекали к себе внимание тем, что разобрать их было очень сложно. « Ателье Миссис Йорис», уголки губ поползли вверх, кажется, о нем он где-то слышал. Вскрыть первую попавшуюся машину и зависти ее не составило особого труда, скорее всего, полиция уже прибыла в больницу и ищейки вскоре будут здесь. Лицо раздирало в клочья, и сильно болело внутри глаза: ему нельзя было оставаться на улице, в любой момент его могли обнаружить. Длинные полы плаща оказались зажаты дверью, но сейчас с этим разбираться не хотелось. Остановившись в старом не запертом гараже через несколько кварталов, Джек смог вздохнуть полной грудью. И как же сильно захотелось перестать думать, чтобы эта тупая боль в висках исчезла, ушла и никогда больше не возвращалась. Очень захотелось курить. Разорвав последние лоскуты бинта на руках темные глаза уставились на ладони. Обоженные и страшные они могли испортить аппетит самому голодному на земле человеку. От подобных мыслей стареют, он не хотел возвращаться к своей боли. Длинные пальцы полезли во внутренний карман. Проклятая монашка! Там должны были быть сигареты, как же он не любил этих блюстителей здоровья, особенно подобных ей. Правая сторона лица искривилась, кажется, к боли можно привыкнуть. В глубине кармана что-то болталось, ухватив за пальцами за уголок, Напьер вытащил карту Джокера. Блестящая, совершенно «голая» без отпечатков, она еще пахла магазином. Привычка всегда носить перчатки спасала от многих превратностей со стороны закона. « Джокер в игре», кажется, его кличка приспособила его под себя. Запрокинув голову, Джек засмеялся, смеялся долго и от души. Теперь прошлое забыто, его образ исключает логические мотивы, он вообще много чего исключает. А что касается Бетмена – они еще встретятся, очень скоро, даже слишком. И теперь, заводя мотор, этот парень не видел перед собой протоптанной дорожки, все традиционное и бренное потеряло смысл, как и то, что на улице Февраль, а на его ногах больничные тапочки.