Ты что, боишься темноты?

Дрожащие руки скользили по шершавой поверхности стен в поисках зацепки. В поисках надежды на выход. Или хотя бы какого-то источника света. Дверь, к сожалению, была закрыта и не пропускала сейчас ни намека на свет. Дыхание было сбито, Чонгук пытался дышать равномерно, но все время забывал периодичность вдохов и выдохов. Что-то тяжелое сдавливало в области сердца и заставляло все тело дрожать. Казалось, тьма поглощала его, как сбитую в блендере еду. Молекула за молекулой. — Бедный мальчик напуган, — шептал с той тьмы ему голос. Он издевался над брюнетом. Чонгук их ненавидел. И эту тьму. И тот голос. Головная боль пульсировала в волнообразных порывах все сильнее. Чон потихоньку оседал на пол и принимал свою участь. Он уже слышал их. Тех, что скрывались в той тьме. Он уже чувствовал, как они тянутся к его ногам, как залезают ему под брюки, чуть отдергивая жесткую ткань. Парень сильно-сильно зажмуривал глаза и обманывал сам себя, что готов к этой неизбежности. Что нет ничего страшного в том, чтобы быть поглощенным тьмой. Она, по крайней мере, расправится с ним без лишней грязи, не станет разрезать острым ножом и вскрывать скальпелем. Быть звеном в её пищеварительной цепи — лучше, чем быть убитым где-нибудь в подворотне наркоманом. Это лучше. Правда, намного лучше. Чон уже почти не ощущал пальцев на руках и ногах, когда свет вдруг включился. Его спасательный круг возвращался, наполненный надеждой, он вновь мог за него ухватиться. Послышался чей-то голос. А через минуту к нему подлетел один из преподавателей. Мужчина начал расспрашивать, что случилось. Что он тут делает? Почему был заперт в раздевалке? И не вызвать ли ему скорую? Некоторое время Чон молчал, пытаясь совладать со сбитым дыханием и болью в висках. Он просто смотрел, что на лампочку над головой, что в обеспокоенное лицо преподавателя. Старался справиться с предательской дрожью. Затем кое-как ответил на некоторые из вопросов учителя, тем не менее, утаивая все, что связано с тем, кто его запер. Еле поднялся на ноги и вышел из этого места. Учитель предлагал помощь, пытался, кажется, поддержать, но Чонгук отказался. Обманул, что просто очень сильно замерз, что плохое кровообращение, и скоро все наладится, не стоит о нем беспокоится. * * * Он постоянно искал темноту, разговаривал с тенями и предпочитал быть один. Его не любили, не потому что одиночка. Не потому, что урод какой-то или забитый ботаник. А потому что, отчасти, боялись. Потому что не такой как все, как говорили шепотом вокруг: «Совсем того». Половина школы его скрыто ненавидела, и Чонгук тоже был одним из тех, кто испытывал эту ненависть по отношению к Тэхену. Ким сидел на последней парте и читал книгу. Хотя читал ли он её, на самом деле ещё вопрос. Казалось, что парень просто терялся на страницах, застывал так, забыв перевернуть следующую. У него на столе иногда писали «ненормальный», а он этого словно и не замечал. Но стоило кому-то начать смеяться, глядя на него, сказать обидное вслух, он поднимал голову и прошибал шутника таким взглядом, что хотелось исчезнуть. И ладно бы только это, ведь тот взгляд обещал запомнить и позже обязательно напомнить о себе, в своей манере. Это значило, что в скором времени ещё один человек ощутит на себе расплату в стиле Ким Тэхена. И после еще долго не сможет поднять на него глаз. Чонгук уже хорошо был знаком с методами его «расправ». Он пару раз осмелился сказать вслух, что Тэхен придурок, и по нему психушка плачет. А чуть позже за ним закрылась дверь, и выключился свет. Ким запер его в мужской раздевалке. В следующий раз — в туалете, после всех занятий. Тэхен словно знал о слабостях каждого и действовал продумано. Парни, конечно, могли бы собраться и проучить его, но это лишь привело бы к ещё более худшим последствиям. Не зря же в народе поговаривали, что с психами лучше не связываться. Лучше было просто игнорировать и не лезть на территорию их мыслей, не сталкиваться с ними. Вот и ребята поступали так же, по крайней мере, старались так делать. Вся школа знала, что Тэхен с семьей живет на окраине их небольшого поселка, что отец у него водитель, а мать работает на заводе в городе и, если честно, эта информация ничего не давала. Вроде обычная семья, и откуда только у тех такой сыночек уродился — непонятно. Гук правда старался придерживаться тех негласных правил в отношении Тэхена. Но слова порой вырывались без его ведома, а Ким словно только их и ждал, и слышал ведь всегда, где бы ни был. Затем Чонгук оказывался снова заперт, снова один. Снова в темноте. В которой богатое воображение постоянно дорисовывало пугающие вещи, а пульс учащался и бил приливами по всему организму. Его низкий голос часто нашептывал издевательства с той стороны двери. Он ковырялся своими словами в головной черепушке, метко попадая по самому обидному. Тихий насмешливый тон сдавливал горло, не давая перетянуть канат слов на себя. Он не слышал возражений, он не слышал угроз, в его мире, казалось, то было заглушено. Единственное, что радовало Чона в такие моменты, так это то, что парень был за дверью, а не прятался в темноте где-то рядом. Радовало, что он не видел отчаянных метаний Чонгука. Его постыдной паники, что порой доводила почти до отключки. Радовало, забавно звучит. Чон играл с огнем. Он понимал это. Он ненавидел Тэхена, порой до скрежета зубов, и опасался темноты, которую тот боготворил. Тэхен нередко было сидел в раздевалке с выключенным светом и разговаривал с тьмой. Чонгук иногда подслушивал те разговоры. И убеждался в своем мнении лишь крепче — парень больной на всю голову. Лучше держаться от него подальше. Не выдавать своё отношение к нему вслух. Держать рот на замке. Он повторял себе последнее почти как мантру. Ведь нужно было подождать всего ничего, скоро они окончат школу, и больше Чон никогда его не увидит. — Ты что, боишься темноты? — услышал как-то подслушивающий Чонгук с той стороны. И отошел от двери. — Ты что, боишься темноты? — повторил низкий голос, но так и не показался оттуда, зато Чонгук, ругая самого себя за подобные подслушки, скорее поспешил домой. У них в классе в одно время вошло «в моду» играть в карты перед уроками. Проигравший в этой игре должен был выполнять одно общее задание-наказание победителей. Чон, (обычно), всегда был в числе победителей, но удача, увы, вещь не постоянная, и от него она тоже в итоге отвернулась. Спроси Чона сейчас, какой тогда была погода за окном, он бы ответил без промедлений. Спроси, каким были его ощущения, когда победители огласили ему свое задание, он бы описал это в деталях. Он бы нарисовал на схеме амплитуду пульса, величину его колебания и падения. И рассчитал примерное количество ударов сердца от начала и до конца слов победителей. Он ярко запоминал свои проигрыши, а случались они крайне редко. Чон не любил проигрывать. Парень уже заранее ненавидел весь тот день и воспоминание о нем. Задание говорило, что теперь он должен был доказать, что ничего не боится и на более серьезном деле. А то есть, по их словам, он должен пробраться за забор семьи Ким и сделать фотографию у тех во дворе. В голове пульсировало только от одной мысли, сколько ему придется идти до этого поганого дома. Но ещё хуже становилось от того, что придется идти туда в темноте. Днем не вариант от слова вообще. Но и ночью, в случае Чона — отвратно. Парень уже заранее понимал, что придется травить себя успокоительными и долго настраивать перед этой вылазкой. Но делать это надо, ибо терять лицо в глазах сверстников не было никакого желания. Чонгук никогда не назвал бы себя никтофобом. Не потому, что считал это не серьезным или даже постыдным, а потому как временами мог преодолеть в себе этот страх. Ну как преодолеть? Мог временно заглушить свое отношение к темноте. Он не любил ее, но мог возвращаться после школы вечером под свет тусклых фонарей и один мог выдержать тяжесть в сердце, когда те фонари не горели. Он повторял себе, что ничего в ней нет. Тьма пуста. И так справлялся со своими реакциями на нее. Практически мог удержать мысли в другом течении, сосредоточиться на музыке, играющей в наушниках. Он почти не слышал посторонних шагов, перебивающие голоса певцов в плеере. Почти не чувствовал, как нечто следовало прямо по пятам, там, где фонари не горели. Он практически не презирал отца за то, что тот не может починить чертов свет, чтобы тот работал уже без перебоев. Почти не ненавидел его за то, что тот не может подправить хотя бы фонарь, что над воротами дома. Чон правда почти верил, что в тот момент у дома никто не дышал ему в затылок, прячась в ненавистной темноте. Он дотрагивался до чуть облупленной краски, опускал холодную железную ручку и с хлопком открывал закрытые прежде ворота. И, пожалуй, это был конец, всем тем «почти» и «практически». Эти понятия, все разом, разрывались в нем как мины. Брюнет срывался с места и вбегал по лестнице со двора, открывал дверь, нервно водил по стенам в поисках включателя и зажигал свет, где только мог. Тяжело дыша, забегал к себе в комнату и, только там включив ещё и телевизор, мог, наконец, отдышаться. От всех тех сломанных «почти». Мог пойти в душ и отмыться от касаний тьмы. Мог сказать себе, что «практически» справился. Сердце в груди билось так сильно, что отплясывало чечетку ещё и в ушах. Головная боль вторила этим звукам и играла против Гука. Казалось, вот-вот, и его мог постичь инфаркт. Фонари отдалялись, они оставались позади. Небольшой фонарик в руках был слишком слабый, свет в нем не внушал доверия, но и ярче он прихватить с собой просто не мог, нельзя было, чтобы его заметили. Руки мелко-мелко дрожали, и Чонгук обещал самому себе, что каждый свой следующий раз, выигрывая в игре, будет придумывать ребятам такие задания, чтобы те еще не раз пожалели, что отправили Чона в дом Кима. От мрачных мыслей и неприятного состояния, отвлекал лишь, наконец, замаячивший впереди дом. Одна фотография, один глубокий вдох, и бегом вниз по дороге до самой комнаты. Так Чон думал, останавливаясь у забора и пролезая в ненавистной двор. Так он думал, застывая на месте, словно статуя. Затем, скорее прячась у одной из яблонь в небольшом саду. И так… нет, больше не думал, начиная дрожать еще сильнее от доносящегося с веранды шума. Оправдывая эту дрожь, для самого себя, ночным холодом, а вовсе не испугом. Грохот и звон разбитого стекла, вперемешку с очевидно пьяной речью какого-то мужчины, заставляли Чона забыть о задании. Но и бежать он (пока) не собирался. Брюнет лишь подкрался поближе, все также прячась за яблонями, скрылся за старым сараем и вгляделся в местами разбитое окно веранды. Видимо, чувство самосохранения в нем напрочь иссохло, а любопытство преобразовалось в кровь и завладело всем телом и разумом. Разносясь трезвоном в ушах, об стену, в чужой веранде, разбилась очередная стеклянная бутылка. Чон определено свихнулся от интереса, заметил позади стремянку и залез по ней на крышу сарая, чтобы оттуда нормально разглядеть творящееся внутри веранды. Перепачкав кофту и брюки, Чонгук лег на крыше. Вздрогнул от очередного треска, поморщился от звона в ушах и, приглядевшись, глазам своим поначалу не поверил. Отец Тэхена — водитель, говорили знакомые. Спокойный такой, хороший человек, поговаривали пообщавшиеся с ним лично. В лицо его Чонгук никогда не видел, но помнил, как отец однажды тоже рассказывал, что Ким из дома на окраине, его однажды подвозил. Сейчас этот спокойный мужчина сидел на кресле качалке, чуть раскачивался, заставляя скрипеть старые доски полового покрытия под собой. Возле него, собранные в ряд, подобно кеглям в боулинге, стояло не меньше двадцати стеклянных бутылок. Над чуть седоватой головой горела яркая лампочка, мужчина крутил одну из тех бутылок в грубых руках, гладил горлышко чуть нервными движениями, затем замахивался и бросал её об стену. Все это напоминало тир, даже расстояние между ним и стеной, об которую разбивалась бутылка, было аналогичное. Вот только не это пугало Чонгука. Не это заставляло трястись его руки и сильнее сжимать их в кулаки в надежде справиться с этой дрожью. Не от этого сердце, казалось, стучало прямо в глотке. А кровь в венах начинала подмерзать как вода на морозе. Ужасала Чонгука мишень этой «веселой» игры. Живая мишень. Та, что сидела на полу, прислонившись к той стене, и дрожала, пряча лицо в коленях. Ту мишень звали давно знакомым Чону именем — Тэхен. Над его головой, разлетаясь в миллионы блестящих осколков, разбивалась очередная бутылка. Осыпала все вокруг обманчивыми переливами света. Блестела осколками в шоколадных волосах и чем-то напоминала пайетки, которыми вышивала мать Чонгука на своем праздничном платье. Свет внутри, казалось, разъедал паренька. Драл с него заживо кожу с очередным звоном об стену. Его босые ноги с согнутыми пальцами были усыпаны небольшими царапинами. Все вокруг него блестело опасностью и ранило глаз. Ранило понятием, что не получится даже просто встать, не поранившись об острые стекла. Все это губило прежние знания в брюнете. Чон не знал причин, которым руководствовался тот человек, развлекаясь подобным образом. И были ли они у него вообще. Он лишь видел по шрамам на худых ногах и руках, что это далеко не впервые. Чон вдруг осознал, что раньше никогда не обращал внимания на его длинные пальцы и на линию шрама у шеи. Он ни разу и не думал поразмышлять о причинах поведения Тэхена. Клеймо ненормальный, навязанное для Кима обществом, да и им самим, просто казалось самым правильным и не нуждалось в рассмотрении. Ведь некоторые люди просто рождаются такими, и Чон считал, Тэхен как раз один из них и все тут. Брюнет никогда не углублялся в причины, они, как и всем остальным, не были нужны. Ким ведь сам отгонял от себя всех, ловко запугивал, если приходилось, он сам создал о себе подобное мнение. Почему? Такого вопроса особо не возникало, точнее, на него был всегда удобный ответ — «ненормальный». И всеобщее согласие с этим. Чонгук и не думал, что такое поведение у того может быть из-за жестокого обращения дома. Что его желание напугать при первой же возможности, получается, было лишь своеобразным выбросом, ведь бояться все время одному — не выносимо. — Дерьмо собачье, — отвлек Чонгука голос мужчины, обращающийся к Тэхену, — сейчас же поднял свое ебало, а то придется об тебя помочиться. Хочешь подработать еще и моим унитазом, уебок? — долетел до ушей Чонгука весь спектр мерзости слов того человека. Мужчина немного покачнулся, встал с кресла-качалки и чуть было не упал на пол. Степень выпитого им говорила в каждом движении. Кое-как выпрямившись, хрустнув стеклами под ногами грязных ботинок, он сделал пару небольших шагов в сторону Кима. А Чону вдруг захотелось крикнуть: «беги». И плевать, что и сам то вроде Тэхена ненавидел, того, что он видел теперь и врагу не пожелал бы. Плевать, что под ногами у того стекла. Так много осколков, что, скорее всего, раздерут стопы парня до мяса. Лучше так, с кровавыми следами за спиной, чем склонившись над гнилью в ожидании очередного унижения. «Ну же, встань! Встань и беги! Убегай!» — злясь на бездействие Кима, кричал в уме Чон. Мужчина затормозил, смачно харкнул куда-то в сторону и прицелился захваченной по пути бутылкой прямо в парня. — Я жду сука, подними, блять, лицо! — запинаясь прохрипел он. Тэхен так и не поднял глаз, лишь сжался сильнее, словно веря, что сможет слиться со стеной. Надеясь, может, что так его не заметят. Что, если постарается и не издаст не звука, он станет невидимым. Мужчина качнулся чуть в сторону и бросил бутылку с размаху. Чону показалось, тот секундный испуг, что он испытал в тот момент, достиг нем апогея. Он готов был закричать, казалось, никакой страх темноты не был сравним с тем, что Чон почувствовал тогда. Бутылка разбилась в сантиметрах двадцати над головой Кима. И если бы он тогда послушал и поднял голову, она бы наверно размазала его лицо по той стене. И сейчас Чон лицезрел бы кровавое месиво из былого понятия личность. Ошметки кожи и выбитых от удара зубов по деревянной поверхности. От потрясения увиденным, у Чона закружилась голова. Страх холодными иглами вонзался в спину и нашептывал, что это еще не конец. Мужчина гортанно рассмеялся. Гук даже подумал, это оттого, что тот решил, что попал. Но нет, он перестал хохотать, чуть качнулся в сторону и глянул на парня. Потянулся руками к ремню на своих брюках, матерясь сквозь зубы, начал возиться с ним, пытаясь расстегнуть. Чон видел, как нервно тот дергал полоску жесткой кожи. Какими мятыми и грязными были брюки на нем. И каким злым было нахмуренное лицо. Чон заметил, как Тэхен чуть шелохнулся, но так и не поднял лица. Если бы Чонгук поднял голову, он мог бы увидеть луну, висящую над головой, этой ночью она была просто огромной. Порой он чувствовал, как тьма гладит его по икрам, как чуть дергает за старые кроссовки. Парень не позволял ей влезть в своим думы, скользил пальцами по грязной черепице. И эгоистично подмечал, что лучше бы отказался от этого задания, пусть позорно, пусть. Лучше бы попросил дать ему другое наказание, и тогда он ничего бы этого не увидел. И мужчина не вытащил бы свое достоинство из потрепанных брюк, не ссал бы сейчас прямо возле Тэхена, он бы не делал этого, потому что Чон этого бы просто не видел. Резкий запах его мочи не бил бы по носу, даже с такого расстояния. Этого бы не было, и он не представлял себе, до чего же мерзко в этот момент сидящему на полу шатену. Чон бы не думал, сколько таких эпизодов в жизни Тэхена было ещё до этого. И сколько ещё будет? Чон жил бы как и раньше, и даже не задумался ни о чем таком. Он бы не искал оправдания действиям Тэхена и его нелюдимости. Но он был тут. Весь грязный, испуганный и немного замерзший, из-за чего стучали зубы во рту. Мужчина тем временем заканчивает свои дела и прячет свое достоинство, кое-как разворачивается, чуть спотыкаясь, доходит до двери и выключает свет, как ни в чем не бывало. Оставляет парня в темноте среди сотни разбитых осколков. Чон глядит на него, благо свет луны позволяет ему разглядеть Кима. Тэхен так и не шевелится. Чонгук думает, где же его мать? Почему она не помогает? Не защищает своего ребенка? И, словно в ответ на его мысли, свет в веранде снова включается. В нем появляется женщина с лысоватым веником в руках. Она, не глядя на сжавшегося у стены парня, осторожно выметает все осколки вокруг него, затем встает возле Тэхена, прислонившись к стене, и молчит некоторое время. — Ты ведь понимаешь, я не должна вмешиваться в твое воспитание. Мальчиков вообще тяжело воспитывать, и раз отец это делает, значит — это правильно. Ты ведь понимаешь? — изрекает она, напоминая умалишённую. Чонгук ушам своим не верит. И это мать? О чем говорит эта женщина? Какое воспитание? Тэхен уже взрослый парень, они скоро заканчивают школу… Да кто в здравом уме назовет это воспитанием? Чон ощущает, как в нем закипает злость, а тьма царапает его за лодыжки. Женщина так и не смотрит на сына. Она уходит. Она тоже выключает за собой свет. А Чонгук, вдруг как никогда понимает, что не должен тут быть, что вообще никогда не должен был оказаться тут. Что теперь не знает, как сможет дойти домой и заснуть после увиденного. Тэхен, наконец, поднимает голову, чуть встряхивает ее. Чон улавливает, как тот чуть морщится. Как рассматривает капельки крови на своих пальцах и чешет ими шею, чуть размазывая по ней вишневые тропинки. Затем до Чона долетают новые звуки — парень начинает тянуть еле слышные ноты из какой-то музыки. Мычит невеселый мотивчик из песни. И от этого всего становится не только морально, но и почти физически больно. Прежнее «ненавижу» сжигается и превращается в пепел. А разговоры парня с тьмой в раздевалке обретают смысл. Чон переворачивается на крыше и ложится на спину, смотрит в темное беззвездное небо. На огромную бездушную луну. Тихие звуки чуть низкого голоса бьют по сознанию и где-то в амплитуде колебания пульса. Скачет мурашками по коже. Тьма дышит в правое ухо и напоминает, что они тут не одни. Напоминает, что была все это время лучшим другом Тэхена. И вот это по-настоящему страшно. Онемевшие сейчас пальцы и першение в горле — просто мелочь. А вот, что со всеми этими наблюдениями и открытиями делать? Вот это важно. Чон перекатывается и снова заглядывает внутрь веранды. Там Тэхен уже стоит на ногах и скользит пальцами по трещине в оставшемся ещё более-менее цельном стекле окна. Он смотрит куда-то вверх. Чон думает, что в одной выцветшей футболке тому, наверно, жутко холодно. А Ким тем временем переводит взгляд и смотрит прямо на него. Чонгук задерживает дыхание, когда встречается с ним взглядом, словно это поможет ему остаться незамеченным. Словно ещё не поздно. «Беги» — подсказывают ему собственные мысли. Тьма скользит по спине и говорит, что не отстанет. Ким отводит взгляд и исчезает где-то в темноте помещения. Он не выходит во двор. Не стаскивает брюнета с крыши. Вокруг воцаряется почти мертвая тишина. Чон кое-как слезает вниз, достает из кармана успокоительные и глотает еще пару таблеток. Затем все же делает злосчастное фото и покидает чужой двор. Уже оказавшись за воротами, слышит хруст с той стороны, прислушивается, прислонившись к воротам. Но тьма с той стороны молчит. Она, как всегда, действует по-своему, подходит слишком близко, чуть дергает его за воротник куртки и шепчет прямо в шею: — Ты что, боишься темноты? Холодный пот выступает на лбу моментально. Чон ведет плечами, сбрасывая с себя налет этого голоса. Трет шею и срывается с места вниз по дороге, к горящим там впереди фонарям. * * * Чонгук не говорит «ненормальный» даже в мыслях. Он остается после занятий и стирает это слово с парты Тэхена. Чон не подходит к Киму и не старается заговорить. Потому что и говорить-то нечего. Гук украдкой вглядывается в его профиль и разглядывает пальцы, что сжимают переплет книги. Его отношение, вроде как, на поверхности останется прежним. Практически никаким. Если не считать, что теперь в том «никаком» больше нет ненависти, а грызущее желание понять порой не дает заснуть. Чон надеется, что тогда ему все же показалось, и Тэхен смотрел не на него. Не видел его. Он верит в это, пока однажды его не толкают в спину, вталкивая в раздевалку и выключая свет. Чон не требует выпустить, по опыту знает — это бесполезно. Он скользит руками по поверхности двери и каким-то образом чувствует Кима с той стороны. Знает, что он стоит там, и, возможно, тоже водит пальцами по двери. Чону вдруг хочется спросить, какое-то страшно обыденное, но странное в их отношениях: «Как ты?». Но он вовремя вспоминает, что и отношений-то, как таковых, между ними нет. Понятия вообще такого нет. Даже пары слов переброшенных не существует, есть лишь затертые до дыр требования выпустить и усмешка, бросаемая едким шепотом с той стороны, ну или, естественно, полный игнор слов Чонгука. Брюнет опускает руки по швам и отходит от двери, тьма щекочет за ухом и тут же дергает за одну из штанин. Чон закрывает глаза и представляет свет. Пытается вспомнить тепло солнечных лучей. Сердце ускоряет свой привычный ритм. А за дверью, вдруг доносится уже знакомое мычание музыки без слов и шаги, с каждой секундой удаляющиеся все дальше и дальше, пока совсем не пропадают. «Ему не нужна твоя жалость, глупый мальчишка» — напоминает о себе темнота. «Он не впустит в ту тьму никого» — подсказывает сознание. Конечности вновь начинают дрожать. Тремор поражает все туловище. А за спиной шуршит забытый кем-то пакет. Чон сглатывает вязкую слюну и сжимает кулаки, с силой вонзаясь короткими ногтями в небольшие ладони. В этой тьме не остается совсем никого, кто смог бы помочь. И за дверями теперь пусто. Чонгуку кажется, таким образом он мстит ему. Он запирает его почти каждый день, умудряясь возникать в самых неожиданных местах. Щелчок, и Чон снова один на один со своим страхом. Один на один с этим ужасом, лезущим наружу, со сбитым дыханием и тошнотой, подкатывающей к горлу. Ким определенно ненавидит его за то, что брюнет видел. Видел его таким беззащитным. За то, что порой смотрит с попыткой понимания. Он его презирает за все это. Потому что все это ему не надо. И тьма права на этот счет, ему не нужна его жалость. Он не хочет впускать в свою индивидуальную тьму никого. Страх сковывает и тут же бьет болью в голове, словно волны об берег. И, кажется, Чон начинает ненавидит теперь уже себя самого. Он еле держится и ждет когда тьма наполнится светом. Он надеется, что это случится как можно быстрее. И ловит себя на мысли, что желает этого скорее даже не совсем себе. * * * Когда школа остается позади, кажется, преодолена одна большая сложная ступень и дальше, если и не будет легче, будет лучше. Ведь учиться по желанной специальности уже совсем другое дело, нежели в школе, словно ещё только копаясь в земле с надеждой, что в будущем получится здесь что-то посадить. Теперь Чон уже может видеть небольшие ростки. Ради этого он даже переезжает в город. Мама помогает со съемной квартирой, а отец кой-то веки разбирается с фонарем у ворот в родительском доме. И, как ни странно, когда Чон приезжает к ним на выходных, извиняется, что тормозил так со светом и не сделал все как надо ещё раньше. Просит прощения, что в детстве заставил его так испугаться из-за погасшего света. Что если бы разобрался со всем этим с самого начала, этого бы не случилось. Чон, наверно, взрослеет, и уже не держит никаких обид. Радуется каждой встречи с родителями. Понимает выражение, что расстояние лишь укрепляет любовь и уважение к близким. Он однажды расспрашивает отца о семье Ким и узнает, что съехали те оттуда куда-то, а сын их ещё до этого, говорят, куда-то исчез. Чон сжимает кулаки от услышанного, смотрит в окно и надеется, что тот не исчез. Что ну не может же быть все так плохо. Гук хочет верить, что парень просто освободился от тех людей и теперь он чуть счастливее, чем раньше. Чону все ещё порой снятся кадры с той вылазки, по ушам бьет звук разбивающегося стекла, и где-то в стороне низкий голос тянет мотивчик из какой-то музыки. Чонгук, как и раньше, не ладит с тьмой и спит с ночником, или с включенным телевизором. Он проверяет по несколько раз закрыты ли двери и окна. По несколько раз в неделю перекладывает вещи на полках и заваривает рамен, даже когда, казалось бы, уже наелся в кафе с друзьями. Он пишет конспекты, много читает, закрывает очередную сессию и, наконец, отвлекается на игры. Иногда пытается выключить ночник и поговорить с темнотой. Но как только щелкает выключателем, тут же слышит шелест со стороны коридора. Включает свет обратно. Порой во время чтения он сбивается, и на него накатывают странные мысли. Он думает что мог бы подружится тогда с Тэхеном. Что стоило в то время, когда Ким запирал его, просить не выпустить себя, а попытаться просто пообщаться, пусть и страшно. Он кусает губу и думает об одиночестве, о том, насколько тогда Ким был одинок. Была ли кроме тьмы в его жизни хоть какая-то поддержка? И есть ли она теперь? И есть ли он сам, сейчас? Когда на собеседовании ему говорят, что он принят, Чонгук чуть не вскрикивает от счастья. Он выбегает из здания, на ходу набирает друга, бежит сквозь толпу в любимое кафе, чуть врезается в прохожих. Говорит в трубку, что будет на месте через минут пятнадцать и дожидается, когда светофор загорится зеленым. Чон немного морщится от яркого солнца и ненароком переводит взгляд на другую сторону дороги. Рассматривает лица людей и вдруг ощущает, как тяжесть сдавливает грудную клетку, а в ушах шумит прибой, которого тут быть просто не может. Загорается красный, а он так и стоит на месте. Так и смотрит на противоположную сторону дороги. На Тэхена, стоящего там, и тоже совсем не спешащего ее переходить. Чон не может совладать с собственным телом. Он разглядывает Кима с позволенного ему расстояния. Отмечает, что он красивый. И всегда, наверно, был таким. Что взгляд у него все такой же, он не смотрит в будущее, он глядит в никуда. И эта формулировка применима только в его отношении. Чонгук думает, что для человека, предпочитающего в друзья темноту, сейчас у него слишком светлые волосы, и что они ему очень идут. Чон отдаленно надеется, что может это значит, теперь свет ему ближе? И он нашел себя? Чонгук выходит из оцепления только через минут пять, может больше, точно сказать не может. Замечает, что свет светофора снова красный, а звуки машин и толпы позади возвращаются. Видит как Ким по ту сторону кривит губы, разворачивается и уходит. Чонгук понимает, наверняка, у того нет ни единого желания пересекаться с ним. И тем для общения у них нет. Между ними, разве что только многоточие с множеством переходов и пробелов. После посиделок в кафе, Чон заваливается домой только ночью. Благодарит большой город за горящие днем и ночью яркие огни. Разувается и ставит чайник. Принимает быстренько душ, пока тот закипает и, не смотря на время, заваривает себе рамен. Вспоминает слова матери о вредности подобной пищи, улыбается на это и шумно всасывает горячую лапшу. На телефон, лежащий рядом, приходит сообщение, и Чон не сомневается, что оно от друга. Но номер отправителя оказывается незнакомым, а текст его сообщения заставляет вздрогнуть. «Ты что, боишься темноты?» — спрашивается там. Чон помнит этот вопрос, он так не раз на него и не ответил. Он никогда не признавал того страха вслух. В нем просто жила четкая уверенность, что темнота, что-то таит в себе. И у него нет никакого желания знакомится с этим «чем-то» поближе. Они с ней далеко не друзья. Вот и всё. Это не требует лишних свидетелей и обсуждений извне. Чон почему-то все чаще задумывается о Тэхене. В такие моменты он хочет позвонить другу Намджуну и поговорить с ним о жизни и судьбах. Тот, как никогда поймет его в этих размышлениях и поддержит, подскажет, выдаст свою теорию. Чон думает, что светлый цвет волос Тэхену очень к лицу и те длинные пальцы, что он помнит ещё со школы, могли бы играть на многих музыкальных инструментах. Что, может быть, Ким и играет на чем-нибудь. Он размышляет о его низком голосе, о его полной противоположности с внешностью парня. Гук печатает на компьютере и слышит, как тот голос мычит знакомо где-то позади. Там, в темноте коридора. Чон выключает компьютер и массажными движениями растирает кожу вокруг уставших глаз. Открывает веки и видит в отражении монитора за спиной Тэхена. Чон разворачивается, чтобы убедиться, что это всего лишь галлюцинация от переработки. Но Тэхен как стоял, так стоит позади. Парень наклоняет голову чуть вбок и смотрит на удивленного Чонгука своими большими карими глазами, выражающими очередное ничего. Он отходит к окну и смотрит на небо. Абсолютно темное, беззвездное небо. Чон не знает, что ему сказать. Первая мысль говорит ему спросить — как парень вообще сюда попал? Следом разузнать — что он тут делает? Но вместо этого Чонгук говорит так и не озвученное в прошлом: — Как ты? Тэхен мнет в руках шторы и не спешит с ответом. Как и раньше, остается неразговорчивым. Чон вдруг вспоминает, что никогда не видел, как тот улыбался, и с тоской додумывает, что врядли у него были для этого поводы. А есть ли они сейчас? Есть ли теперь хоть один повод для искренней улыбки? — Не смотри так, — наконец говорит он. А Чон улавливает в этих словах двойной смысл. Свет от светильника рисует тени на полу, и волосы Тэхена кажутся чуть желтыми. Чон чувствует, как тяжесть в сердце проламывает клапаны. А дыхание сбивается, Чон вновь забывает очередность вдохов и выдохов. Он сжимает подлокотник компьютерного кресла и понимает, что готов зарыдать в этот момент. А почему, ответить не может. Гук понимает, что тревога в данный момент спит, а испуг давно ушел, хлопнув дверью. Он хочет протянуть Тэхену руку и познакомиться с ним заново, будто с чистого листа. Но Ким подходит первый, он не протягивает ему руку, не говорит что-то ещё, а тянется к светильнику и выключает свет. Тэхену во тьме лучше видно. Чон знает об этом. Всегда так было. Темнота молчит, но совсем недолго. В ушах нарастает звук, подобный тем, что на приборе жизнеобеспечения, чудится звук падающих капель и всплески воды, пульс замедляется, а боль в висках что накатывает, что отпускает. Напоминает волны в шторм. Чон ничего не видит. Он не знает, где именно сейчас стоит Тэхен и куда тот смотрит. В нем бьется отчаянная мысль включить свет. Найти хоть толику света. Страх начинает трещать под ногами и напоминает полный абсурд. Фарс стучит в воспоминания, разбитыми об стену бутылками. Чон вспоминает, как просыпается на следующий день после тех сцен, находит старый калейдоскоп и крутит его в руках, рассматривает разноцветные стекла, превращающиеся в красивые орнаменты. Чон закрывает глаза и пропускает момент выдохов, немного давится воздухом. Он помнит, как рассматривал тэхеновы руки, помнит те царапины на длинных пальцах. Помнит, как думал, что теперь и он знает тайну их появления. Помнит, как спрашивает однажды у матери, почему люди бывают такими жестокими. И мама отвечает, что жестокость — это тоже своего рода саморазрушение. Это то что надо контролировать, а иначе оно тебя поглотит. Как тьма? — хочет спросить тогда Чонгук. Но не спрашивает, он не разговаривает с родителями о темноте, хотя знает, что те догадываются о его страхе. Чон открывает глаза и понимает, что тошнота вот-вот готова полезть изо рта непереваренной массой, он поднимается с кресла, находит на ощупь включатель и щелкает по нему. Но это оказывается бесполезным. Свет не загорается, а тьма отъезжает на компьютерном кресле и врезается об стену. Чонгук представляет себе солнце и яркие фонари горящие ночью вдоль аллеи. Он теряет ориентир в собственной квартире и, двигаясь по стене, выходит в коридор. Парень не просит Кима вернуть свет, он помнит, что это бесполезно. Он нащупывает очередной включатель, но и тот тоже оказывается бесполезным. Дрожь распространяется на все тело, словно ветрянка, с обратной стороны кожи. Брюнет понимает, что не существует внутрикожных зеленок и похоже, от той ветрянки не получится избавится. Мысли чуть путаются и превращаются в очередной фарс. Чон слышит голос Тэхена где-то позади, тот пытается воспроизвести какую-то музыку уже привычным мычанием. И она у него такая же, как тьма, беспросветная. Чонгук вдруг чувствует его пальцы на своей футболке. Парень толкает его в спину, совсем как в школе. Брюнет падает, размахивает руками и теряет звук его голоса из-за громко стучащего внутри сердца. Он пытается успокоится, вглядеться в темноту и найти в ней знакомые очертания. И вдруг находит, прямо напротив. — Не смотри, — говорит Ким, и Чон видит, как он вытягивает руку и его ладонь застывает в сантиметре от лица брюнета. Гук дышит на нее. Чонгук пытается сказать: "прости", и наверно, извиниться таким образом за все сразу. За то, что тогда влез в их двор, за то, что увидел, за то, что так и не спросил его «как ты?» раньше. Намного раньше. За то, что не смотря ни на что, не попытался стать другом. За то, что когда-то ненавидел. За то, что думал, что это ненависть. Он хочет попросить за все это прощение. Но слова не идут, они вновь застревают где-то у маленького язычка. Чон хочет рыдать, но не позволяет скатиться ни капли. Тэхен толкает его в грудь, и брюнет падает на спину. Пол не кажется Чону таким уж холодным, он думает, что тогда, наверно, Тэхену было раз в сто страшнее и холоднее. Гук ощущает его пальцы на своих щеках, но не торопится их убрать. — Ты что, боишься темноты? — спрашивает Тэхен и несильно сжимает шею Чонгука. Брюнет даже не пытается отодрать их от себя. Он не пробует ударить или оттолкнуть. Чон вглядывается в эту темноту и понимает, что, наконец, способен вернуть последовательность вдохов и выдохов. Он может совладать со своим голосом. — Больше не боюсь, — отвечает Чон и сам тянет Тэхена на себя, прижимает, словно ребенок мягкую игрушку и вдыхает запах его волос, оказавшихся у лица. В ответ на его действия не следует ни единого намека на сопротивление. Руки на его шее не давят, холодные подушечки его пальцев лишь слегка соскальзывают, касаясь ключиц, и больше не двигаются, — в ней теперь больше не страшно, — добавляет Чон, уверенный, что Тэхен принимает его слова, что Ким тоже понимает, что видит теперь в той тьме не один.