Hitoshizuku

All the answers are in my heart Sometimes, we who live in the same seasons Are all dancing droplets (Kobayashi Sanae — «Hitoshizuku»)

        — За то, что был моим тренером… спасибо тебе. Otsukaresamadeshita. Если ему не изменяет память, именно это в Японии говорят начальникам офисные работники, собравшись домой после долгого буднего дня. Виктор некстати вспоминает, как Маккачин однажды с разбегу снес велосипед почтальона в Хасецу, и в ответ на его извинения тот сказал лишь: «Ничего страшного, гайдзин-сан». И уехал, крутя педалями и придерживая рукой сумку с письмами и ежедневными газетами. В России трехэтажным бы обложили, а тут, поди ж ты, и в дальний пеший поход посылают вежливо и с достоинством. Вежливое мистер-понаехали-тут. Вежливое давай, до свидания.       Виктор смотрит на острые коленки Юри, обтянутые тканью черных спортивных штанов, и реальность вдруг расплывается перед глазами подобно акварельному рисунку, на который пролили банку с грязно-серой водой, смешанной со стекающими с кистей красками. Первая капля разбивается о правую щиколотку, и если бы горючие слезы являлись таковыми в прямом смысле, а не были дурацким фразеологизмом из тех, что учатся на уроках русского языка в шестом-седьмом классе, они сейчас прожгли бы ему ногу до кости.       Кап. Кап. Дожди капают, холодные, осенние… слышишь? Падают в море, такое же холодное и серое, и ты сам падаешь вслед за ними в пенящиеся волны. Только вот от капель всего лишь рябь да круги на воде, а от тебя — громкий всплеск и пузырьки воздуха, вырвавшиеся из легких на свободу. Каждая капля — воспоминание. Каждая капля — маленький, драгоценно-замкнутый мир.       Кап. Банкет идет уже четыре часа, и у Виктора, который по случаю общения со спонсорами отвратительно трезв, страшно болит голова. Юра, за которым его просил проследить Яков, как раз куда-то смылся; в результате Виктор находит его на танцполе в компании смутно знакомого японца в полурасстегнутой рубашке и галстуке, почему-то обвязанном вокруг головы, и смеха ради настраивает камеру на телефоне. Через минуту Виктор узнает его имя, через две, едва не посеяв мобильник, позволяет за руку увести себя в зал, где пространства побольше, через десять его кружат в неожиданном ставшем парным танце. Через пятнадцать Виктор думает, что пьяный вдрабадан Юри совершенно восхитителен. Через полчаса ему самому алкоголя уже не надо. Через час, глядя в его сияющие глаза, Виктор с ужасом и восторгом понимает, что, кажется, влюбился.       Кап. В Петербурге в апреле снег с дождем, мокрый, липкий, противно хлюпающий под подошвами ботинок. В его квартире на полную шпарят батареи, Маккачин греет мягким пушистым теплом, а Юри, откатывающий на льду его программу, божественно прекрасен. В Хасецу в апреле — снег, пушистый и мягкий, от которого лепестки сакур облетают на неделю раньше. Очки Юри запотели от пара онсэна, волосы встрепаны, на щеках румянец, штанины джинсов закатаны чуть выше, чем надо, а носки частично сползли во время забега. Виктор, разомлевший в горячей воде, едва сдерживает смешок. Очаровательно.       Кап. Влажный песок пляжа насквозь пропах солью, а нагулявшийся Маккачин шумно дышит рядом, высунув язык. «Кем ты хочешь, чтобы я был для тебя, Юри?» Виктор перечисляет варианты, надеясь на последний, самый желанный, но покрасневший как помидор Юри лишь просит его быть собой. Виктору впервые в жизни хочется стать лучше.       Кап. Его губы мягкие и теплые, а Виктор жалеет, что не успел снять перчатки — зарыться бы пальцами в топорщащиеся от убитой прокатом укладки волосы и целовать до умопомрачения, лежа прямо на холодном льду. Но нельзя.       — Я ухожу из фигурного катания. Кап. Кап. От огня любой лед неизбежно растает, от слов Юри что-то тает внутри, прорываясь наружу вешней водой. Слова рвутся тоже. Зря.         — Не беспокойся обо мне, Виктор. Кап. Кап. Кап. От его шарфа все еще пахнет самолетом и пирожками Юриного деда.         — Да как ты можешь говорить мне остаться, когда сам уходишь?! «Когда сам бросаешь меня одного, когда все решил за меня?!» — хочется выкрикнуть, но рот кривит горькая злая усмешка. Восемь месяцев, сколько-то дней, часов и минут. Более чем достаточно, чтобы привыкнуть. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Чуткие пальцы зачесывают назад его непослушную челку, но та все равно вновь закрывает левый глаз; лицо-полумаска, жизнь взаймы. А слезы все льются; как там было у средневековых японских поэтов? «И одежды моей рукава, что ни ночь, от росы намокают…»       В итоге рукава намокают у Юри, бережно вытирающего мокрые дорожки на его щеках. Виктор не помнит, когда в последний раз плакал вот так, навзрыд, захлебываясь слезами, смывая с души накопившуюся, намертво въевшуюся пыль, и перед Юри ему почему-то не стыдно.         — Давай… оба решим все завтра? Голос дрожит, но за это Виктору не стыдно тоже. Он вздрагивает, когда лба касаются сухие горячие губы, и от неожиданности громко шмыгает носом.         — Давай. Виктор со вздохом облегчения прижимается головой к его плечу, гоня от себя дурацкую мысль, что после кубка Китая они теперь квиты. И глупо радуется — ей же. Потому что можно забыть тех, с кем когда-то смеялся. Тех, с кем позволил себе плакать — никогда.