Кровь

Кровь сочится из спины Манвэ: густая, тяжёлая, не своя. Ядом она течёт, окрашивает белые одежды, впитывается в плоть и наполняет сердце – и он падает, и плачет-плачет горько по Мелькору сотый раз из сотен тысяч раз. Плоть из лопатки, плоть крыльев, плоть перьев, гниёт и течёт, плачет, как сам Манвэ, и вала не уверен, что хочет, чтобы она зажила – ведь то последняя связь с Мелькором, не будет другой, не было никогда. Зачем он ушёл, зачем бросил его, измученного-израненного, зачем сам мучается – ведь Манвэ ощущал его боль? Манвэ родился с крыльями. И Мелькор родился с крыльями – теми же; на двоих у них были крылья. Спиной к спине назначил им быть Эру: глядел бы один туда, куда не смог бы второй, и зрел б один из них то, что не зрил бы брат его. В их связи счастлив Манвэ был не знать лица брата родного, ведь кровь единая билась в них, ведь жизнь единая текла в них, ведь общие крылья и руки – левые, не правящие, но левые – любящие. Манвэ так сильно любил его тогда. Мелькор. Мелькор. Любовь его, брат его, сердце его. Плоть и крылья, продолжение и дыхание. Манвэ так сильно любит его сейчас. Наверное, так же сильно, как ненавидел всех троих Феантури. Они же вместе. От них же никто не ушёл: и грызло его, Короля, непростительно-греховно чёрной злой завистью. Ирмо прекрасен, улыбчив – он слева. Намо мрачен и тих – он справа. Ниэнна сзади, их общая ноша, их сердце и душа, их кровоток и страдающий уродец, которого вечность носили они на руках. Кутается Ниэнна в тончайший шёлк, что плетёт Вайрэ, забывается она от болей из-за зелий, что делает Эстэ, а в остальное время плачет в мученьях, в Арде, в кошмарном своём существовании. Но Ирмо поёт ей самые сладкие сны, а Намо – целует и шепчет про гибель народов. Счастливы они на краткие мгновения, но дольше не положено им быть счастливыми. Поэтому Манвэ зол. Они вместе. Поэтому Манвэ их ненавидит. Они рядом. Поэтому Манвэ рыдает – а кровь всё сочится с него и сочится. Мгновение для него роскошь. Тысячи слов сказать он хочет Мелькору, сотни вопросов – спросить, хоть два вздоха – в себе ощутить, но Мелькора тут нет, Мелькор ушёл, оторвался, и дерёт Манвэ грудь, чтоб облегчить боль связи: связи изодранной, связи испорченной, связи существующей. Хотя Мелькор не желал её. Мелькор не хотел её. Мелькор быть один захотел – без него. Мелькор далеко и у него больше шрамов. И кровь, должно быть, и из них течёт и течёт. И снятся, должно быть, кошмары ему – и снятся, и снятся… Манвэ вот снятся, по кругу, точь в точь. То память на деле – не сны, но лучше б сны, чем память все крики хранящая. Сон только один. Во сне спиной к спине с Мелькором. Сон только один – но он настоящий, взаправду всё было. Сон только один. Во сне Мелькор беспокоен, задумал недоброе, задумал темное; их пульс учащается, их пульс убегает. Левой рукой он сжимает Мелькора, левой рукой он сжимает любимого брата. Плоть левой руки кричит первой. Плоть кричит – от разрыва, но веры в нём нет, лишь страх в Манвэ вгрызся, червями да струпьями. Укрыть бы Мелькора крыльями, укрыть и взлететь, укрыть – унести! Но Мелькор не желает. Мелькор рвётся снова. И теперь кричит уже Манвэ, седея до белого снега, до чистого, ясного… Позже он плачет. Позже – он воет. Позже вопит и зовёт, вопит и видит, что брат весь в том страхе, напуганный – Мелко! Мелькор! Но брат всё равно убирается прочь – один. И Манвэ просыпается, как тогда – один. Кровь сочится из спины Манвэ: густая, тяжёлая, чёрная, что в венах Мелькора течёт – на двоих у них одни вены, не избавиться от них Мелькору, не избавиться от них Манвэ. Шелковые нити Вайрэ стягивают его плоть, нежные, как гагажий пух, руки Эстэ, зашивают его раны. Увидел Намо, узнал Намо – ну ладно. Улыбнулся Ирмо, жестокий Ирмо, страшнее всех, так как не желает спасти от кошмаров – ну ладно. Пожалела Ниэнна, которой куда хуже, плакальщица Ниэнна – и Манвэ становится стыдно, поэтому спину он подставляет, и узор целебного шёлка цветёт на ней кровью. Раны становятся шрамами, шрамы – лишь прошлым, шрамы – горят мелькоровым огнём. Манвэ всё ещё нежно любит его. Просто по крови любит – так надо. Варду вот тоже любит, но по-другому. Варду, может, и разлюбить бы смог, пускай приносит она ему новые крылья на ремнях. Крылья красивые. Крылья холодные. Крылья – не Мелькор. Мелькор далеко. Мелькор мраком наполнил восток. Не долететь на мёртвых крыльях и чёрной ране, не увидеть за поволокой слёз мутной, солёной, чужой будто. Но Манвэ хочется туда – Манвэ хочется прилететь в его подземелья, хочется исцелить его спину, хочется обнять, родного-глупого, родного-милого, родного – как себя. Пусть прячет он левую руку в перчатке, пусть не видит спины, как не знает о ней – пускай. Но Мелькор гнать, проклинать будет. Не нужен он Мелькору – то ложь, но брат царь лжи, и не лжёт лишь слуге, один тот, верный, правду видит, связь их сжигает… Манвэ б тоже – сгореть. Манвэ б – истлеть. Манвэ променяли на майа, на мнимый бескрылый полёт. На свободу – зачем? Ведь всё одно, в крови всё. Течёт в Мелькоре кровь Манвэ: искристая, лёгкая, алая. А в Манвэ – кровь Мелькора: тяжёлая, чёрная, ядом.