Change

Он словно Мидас, превращающий в золото всё, чего бы ни касалась рука. Золото плавится и бурлит в узкой окружности радужки, просвечивает жилками на тонкой коже запястий. Золотыми сколами сточены скулы, и под тусклым огнём дешёвой лампочки без абажура золотом льётся кожа, покрывающая багровое, сочащееся алым волокно человеческих мышц. Протекающий кухонный кран глухими ударами капель отмеряет ритм. Между четвёртой и третьей Мидас раскрывает глаза. У восьмой золото через поры просачивается под кожу, а на втором десятке слышится гортанный и резкий смех. Он — фантасмагория в оболочке животной жути. Он не свихнулся, он не сошёл с ума — чтобы сойти, нужно идти куда-то, а Билл, старая кляча, тащится, волочится, взлетает и ошмётками разлетается по земле, но у него нет и не было траектории, с которой вышло бы соступить, чтобы чокнуться по-настоящему, как положено. Со всеми справками, с таблетками, диспансером. Ску-ка. Смертельная скука, даже если ты по несчастливой случайности всё ещё жив. Знать — тоже скучно, если знаешь столь многое. Ощущать — скучно. А жить, выходит, даже скучнее прочего. Слепота белит радужку и зрачки молочной пеленой. Билл не видит. Он поворачивает голову на звучание мысли, потому что не имеет слуха физического. Его тело конвульсивно сокращается, будто на электрическом стуле, нижняя челюсть клацает зубами и провисает вниз. Возвращая её на место, Билл растягивает в приветливой улыбке непослушный человеческий рот и вздрагивает, когда горло пробивает судорожным рвотным спазмом. Билл — мертворождённый. Диппер читал где-то: ежечасно таких появляются сотни, так что демон всего лишь один из многих и многих. Диппер не слышит его первого крика, хотя смех, булькающий и хриплый, всё ещё бьётся учащённым пульсом в висках. Мечется внутри черепной коробки, проникает в мягкие ткани мозга и оседает там, пока Билл, скрежещущий ногтями по кухонному столу, раз за разом пытается запустить безнадёжно мёртвое сердце. Что-то идёт не так. Билл двигается изломом. Вскидывает непослушные конечности под аккомпанемент костяного хруста, ломает себе запястье — рука повисает плетью, а он взрезает горло хохотом, потому что умер ещё до того, как появился здесь, и смерть дышит через его слепые глаза — сквозь мутную роговицу, которую срежет позже тупым перочинным ножом, но сейчас глаза у него, как у дохлой рыбины, и глубоко внутри них Диппер пытается разглядеть и видит, как одна за другой с млечным потоком рождаются и умирают звёзды. Это оказывается много лучше, чем видеть всё остальное.

***

Билл говорит, понадобится пятнадцать лет, чтобы груда гниющего мяса, сжавшая космический разум в клетке костей, отмирающих тканей и кишок, стала ничем, но срок этот сократим — неделя за неделей Билл лежит не в гробу, Билл не живёт, но символично отображает существование в никуда и ничто. Диппер знает, что ему очень плохо — ровно настолько, насколько плохо может быть без всякой метафоричности воплощённой мысли в кожаном переплёте, — но что с этим делать, не имеет ни малейшего представления. Да и надо ли? Когда Билл целует его, густая чёрная кровь с тошнотворным хлюпаньем льётся из его рта и ноздрей. Она заливает Дипперу лицо, вязнет и пахнет протухшим мясом. Бледные изломанные пальцы движутся, задирая футболку, по выступам рёбер — чуть позже они скрюченно замирают напротив сердца, где то колотится быстро и страшно. Билл уже не может говорить — его язык мёртвым ошмётком плоти ещё несколько дней назад вывалился изо рта, а Диппер, вглядевшись, обнаружил в нём множество кишащих личинок. Диппер вытирает лицо краем простыни и старается не дышать, чтобы не спровоцировать очередной рвотный спазм, а потом сам притягивает Билла к себе и зарывается пальцами ему в волосы, свалявшиеся, как у очень старого животного. Прядь волос со склизким кусочком кожи отходит от черепа и прилипает к ладони. Билл невнятно что-то мычит — отзвуком в мозгу слышится, что ему смешно от того, как распадается на куски клетка, а Диппер в ответ лишь думает отстранённо, что, будь он в живом теле, он был бы очень красив. Забавно даже, насколько — но если бы Мидас знал, что всё его золото после смерти сгниёт и будет кишеть червями, он бы, возможно, подумал тысячу раз, прежде чем просить у богов свой дар и своё проклятие. Дипперу думать об этом не нужно. Он знает: стоит лишь подождать немного — и если Билл в своём послесмертии был безумен достаточно, чтобы уже не суметь свихнуться, сам он ещё при жизни сделал это за них обоих. Мясная клетка развалится, вырезанные глаза — потухшие звёзды — вспыхнут сверхновыми, и солнце свернётся в груди раскалённым газовым шаром. В гнилости нет ничего постыдного. Мёртвое останется мёртвым, но эта смерть уже сейчас дышит ему в лицо, скребется сквозь рёбра к сердцу, эта смерть оживает, когда он касается её, и если потом, когда не будет ни тел, ни времени, это не перестанет иметь значение, Диппер не понимает ничего вовсе. Он почти счастлив. Почти, и в этой недостаточности кроется слишком многое, делающее её живой и личной. Билл мёртв, но в смерти своей он реальнее всего, что окружало Диппера прежде. В гнилостной сосудистой сети он читает звёздную карту, в тёмных глазницах — память о каждой из линий будущего, одно из которых он непременно застанет: в самом деле, ведь Билл ему обещал. В отличие от Мидаса, своего и чужого, Диппер ни о чём не жалеет.