Карнавал

      Здесь собрались весь блеск и лоск подземной столицы, все модники и модницы всех Колец в этом огромном зале только затем, чтобы покрасоваться. День рождения первого Сенатора отмечен грандиозным балом-маскарадом, подобного которому ещё не было. Вход стоил немалых денег, и всё равно здесь многие тысячи и, если бы это место не занимало собой чуть ли не пол-Кольца, было бы тесновато.       Повсюду люди в старинных костюмах всех оставшихся в истории эпох, роскошь которых поражает воображение. Я с ребятами тоже смотрюсь не бледно, мы договорились об образах, и почти органичная команда.       Нас невозможно узнать, вот справа от меня маска — Колосс, одетый в костюм элитного Канальщика первой волны, когда ещё не было Архитекторов — обтягивающий светло-алый комбинезон, с вышитой золотом эмблемой реально существовавшего отряда, перчатки, оснащенные настолько убедительными моделями переключателей состояния организма, что они кажутся настоящими, обувь поражает функциональной неприспособленностью к ходьбе, а позади дизайнерский ход — словно бы оборванные шланги обеспечения. Маска-шлем, похожая на современную, только из пластика с металлическим напылением и снова с эмблемой. Самый хронологически старый костюм из всех наших, тогда Канальщики работали в сферах с нулевой гравитацией, оставаясь там по нескольку дней.       Следом по хронологии Логус, в одежде первых настоящих Архитекторов, которая до сих пор изменилась не сильно: тёмный костюм из немнущейся ткани, расшитый нитями, символизирующими Каналы, точная копия резервуара для сбора энергии Источников за спиной, и даже светящиеся, настоящие перчатки для связывания Линий. Маска у него, хоть и не предусмотренная прототипом костюма, органично вписывается — чёрная, украшенная лишь тонюсенькой неоновой полоской по краю.       Штырь демонстрирует наряд «моложе» моего, кажущийся просто ворохом тряпок, пока друг неподвижен, но стоит ему пройтись, как одежда Канальщика прошлого века оживает, становясь искусственным отражением пламени, из которого проступает антрацитово-чёрный силуэт самого владельца, словно объятого огнём. Тело друга закрыто полностью, маску ему заменяет респиратор-намордник, не мешающий ему, впрочем, напиваться через вакуумные трубочки.       И, наконец, я, самый эпатажный из них. Белый комбинезон с золотыми разводами, сплетающимися на груди в два цветка с элементами металлической аппликации, классические розы. Рукава свободные, белая ткань постепенно становится прозрачной, а разводы — тонкими нитями, струятся, когда я подношу бокал ко рту. Перчатки короткие, лишенные пальцев, скорее символ Канальщика, чем необходимость, поэтому пришлось накрасить коготки в тон.       Сапоги, плотно облегающие ноги до середины бедра делают меня ещё выше за счёт каблуков из золота с тиснением роз. На талии — поясок, к которому прикреплены ленты и отрезы белой и золотистой ткани различной длины и прозрачности. Маска у меня закрывает лишь верхнюю часть лица, формой как бы начиная причёску, труд не одного часа, напоминающую жёсткие птичьи перья, направленные назад и усыпанные золотыми блёстками, лишена украшений, оставаясь в строгой белизне. Искривляю покрытые золотой краской губы в усмешке, вдыхая аромат завершающего провокационного штриха — живой белой розы у меня в руке.       То, что я шокировал друзей — слабо сказано, я пошутил и над ними, и над собой. Этот наряд Канальщика малоизвестен настолько, что почти всё приглашённые будут недоумевать, и относится к началу двадцать шестого века. Но дело даже не в необычности. Это — женский костюм, находящийся на пике моды именно в тот период после первой катастрофы Линий, когда в связи с недостатком нам подобных, обучали Дев. И я вовсе не скрываю свой пол, наряд немного изменён в некоторых местах, но в целом всё равно узнаваем. Такая игра с ничего не подозревающими людьми.       Для меня именно этот выбор несколько символичен, я определился тогда, когда, улыбаясь в темноте своей комнаты в Образователе, принял окончательное, осознанное решение о своей сексуальной ориентации.       И как будто в подтверждение моих мыслей сейчас, Штырь обрывает беседу со мной, да и вообще в нашей области становится заметно тише. Оборачиваюсь, зрелище эстетически приятное. Отчаянная команда Муравейщиц, выбравшая темой своего маскарада период перед сменой власти, конец двадцать третьего века — прозрачную одежду, украшенную драгоценными камнями и стразами, но в таких местах, которые никогда не считались непристойными для показа. Фактически это украшенная обнажённая натура, им и маски необязательны, лиц бы всё равно никто не запомнил, а вот интимную стрижку и цвет волос — да, все мужчины безошибочно опишут.       Колосс шипит мне на ухо:       — Ты даже их не хочешь?       — Не хочу, — так же шёпотом отвечаю ему, — ты же знаешь, я абсолютный асексуал.       А внутри улыбаюсь, я их и правда не хочу, но, если вот так вот бахну друзьям, дескать, я осознал, что гей, наверняка их потеряю.       — Прости, — извиняется Колосс, который решил, что напомнил об изнасиловании меня Карателями.       — Расслабься и созерцай прекрасное, — я слегка хлопаю его по плечу, хотя он и без моих указаний следит за каждым телодвижением удаляющихся девушек.       А я, а что я? Присоединяюсь, и тут, совсем неподалёку, вижу действительно интересное.       Ему маска не поможет, и он, прекрасно осознав этот факт, выбрал дизайн, закрывающий лишь левую половину лица алым треугольником, на который перенесены отличительные лычки, стилизованы, но информативны. Второй глаз просто немного подведён, а видимый краешек губ чёрный. В сочетании с наполовину собранными в хвост на затылке, а наполовину свободно распущенными волосами цвета свежей огненной крови — удачное дополнение к остальному костюму, за образец которого взят наряд убийц под распространившимся в народе названием «Белоручки»: чёрный обтягивающий тишот, застёгнутый на боку красной вакуумной полоской, неприметные штаны, но перемудрённые высокие сапоги со шнурками и стяжками на нескользкой подошве, пояс с выставленным напоказ оружием того времени, наверняка настоящим. И самое интересное, за что этот отряд и получил своё прозвище — руки обмотаны особым образом тонкими белыми лентами, ничуть не сковывающими движения от самых кончиков пальцев до плеч. Запачкать их при выполнении задания было позором по тем понятиям о чести.       Я не виделся с ним уже больше двух недель, с того самого момента, как мы провели вместе нашу первую, но исключительно платоническую ночь, и рыжий не терял времени даром, находясь сейчас в компании весьма фигуристой Муравейщицы в костюме приблизительно прошлого века, точнее сказать трудно, женская мода меняется слишком быстро и часто. Любезно предлагает ей бокал, изображает заинтересованность её болтовнёй и людьми вокруг, всем очевидно, какие планы и компания у него на эту ночь. Рядом с ним маски, явно друзья, судя по нарядам убийц из самых значительных вех их истории, причём один из них в весьма раскрепощённом одеянии, которое я определяю не сразу, а потом соотношу и добавляю к своей оценке этого неизвестного дополнительный балл. Это костюм вуморского участника Охоты Трёх Ночей, хотя рост мужчины выдаёт коренного аграссца.       Пора сделать ход белым советником, не правда ли? Я прохожу мимо компании именно с той скоростью, с которой ходят по несрочным делам, не обращая внимания совершенно, как будто их не то, что не заметил, а и на свете не существует. Никаких дешёвых трюков, никакого запаха. Пусть он делает выбор.       Мне совсем не нужно в одну из местных уборных, но это место хотя бы частично изолировано от остальной залы. Раз, два, три…       — Что делает очаровательная фройляйн в месте, предназначенном для мужчин? — раздаётся за моей спиной насмешка.       Избавившись от плёнки на руках, я вижу его сначала отражённым, а, обернувшись, и воочию.       — Или ты не Дева? — усмехается, сдвигает маску на бок, открывая лицо.       — Это оскорбительно, герр! — включаюсь я в игру.       — Но вы уже снискали поклонника, — кивает на цветок в моей руке.       Знал бы он, что это за «поклонник».       — Наоборот, это для моего фаворита, — хлопаю его душистым цветком по носу, и он перехватывает стебель.       — Если я угоден, развейте же мои сомнения, — подходит ко мне вплотную, так, что я упираюсь поясницей в стерилизатор и, совершенно не спрашивая разрешения, смешивает золото с чернотой так страстно, что я почти задыхаюсь, а рукой ласково, но требовательно проверяет мою принадлежность к мужскому полу.       Отрывается и наклоняется к моему уху, шепча уже не игриво:       — Ты полностью мой, и я больше никуда тебя не отпущу, — и, не переставая меня гладить: — представляешь, какой будет скандал, если нас здесь кто-нибудь застанет, особенно, мои или твои друзья? Я арендовал 1356-ю, буду ждать тебя через час.       Надевает маску, покидает меня резко, унося с собой розу, а я остаюсь ещё ненадолго, успокаивая дыхание и ожидая спада напряжения. Этот человек, его грубая сила, воплощающаяся в отношении меня только в нежности, очаровали меня, заставили сердце биться чаще.       Я нарочно переместился в другой конец зала, полюбовался на танцовщиц с лентами и файершоу, немного выпил, поразил не одного мужчину внезапным осознанием моего пола, сделал некое дело в предусмотрительно устроенной рядом с частными комнатами ванной, столкнувшись с несколькими хихикающими в предвкушении Муравейщицами, и явился на встречу через час с четвертью.       Толкнул дверь, ничуть не сомневаясь, что меня ждут, и не ошибся. Типичная комната для приватных свиданий, её интерьер не отличается оригинальностью, но во все времена настраивает на нужный лад: приглушённый свет, темные оттенки красного в мебели, драпировки, полуширмы. Пространства достаточно для любого градуса любовных игр, но в то же время уютно.       А вот и тот, чьё предложение я принял. Расположился за столиком в углу, на котором три бокала: два — полных янтарной жидкости, а в одном стоит мой цветок; рядом лежат его маска и колода карт.       — Не откажи мне в любезности и прими ставку, — указывает место напротив себя.       Играть в карты? Самоуверенный безумец, если надеется обыграть Канальщика. Хотя, может быть, ставка как раз-таки на проигрыш.       — И что же на кону? — я располагаюсь и снимаю собственную маску, так же кладу её на стол.       — Свобода, — улыбается, и оттого, что губы окрашены чёрным, а свет неярок, выражение его лица несколько демоническое. — Выигрываешь ты — получаешь свободу играть моими чувствами, приходить и уходить, когда вздумается, отказывать мне. Выигрывает моя сторона — мы оба становимся пленниками, обязуемся жить на одной территории и выполнять прихоти друг друга. Однако насчёт того, как нам провести время наедине после того, как партия окончится, принимает проигравший. Играть будем в классический слэш-флеш третьей редакции правил.       — Я согласен, но редакция четвёртая, третья неудобна для подсчёта карт.       — Отлично, — снимает упаковку с новой колоды, тасует.       Я сдвигаю дважды, получив первую семёрку веера, улыбаюсь внутри хорошим картам. Расчёт явно на проигрыш, рыжий боится сложившихся обстоятельств, и таким образом пытается благородно замять щекотливую ситуацию. Меня это устроит, да и какие, кроме периодических сексуальных, могут быть наши отношения, если я и он — мужчины?       Просто пересчитываю и запоминаю комбинации, рассчитываю вероятности того, какую карту вытянет соперник из отошедшей части колоды. Семьдесят шесть классических это не сто девять расширенных, я вообще даже не напряжён, ничуть не сомневающийся в собственных силах. Я постоянно обыгрываю даже умнейшего Логуса, хотя наши с ним партии длятся аномально долго. А здесь всё в среднем темпе, обдумывание ходов, добор в прикуп почти не глядя, и вот уже последняя семёрка, пора вскрываться. Я не могу сдержать улыбки, по законам приглашения первым вскрывая свою комбинацию. У меня «Двор», причём чистый — чёрный мессир, три чёрных охранника и три алых дамы. У моего противника нет шансов, но…       Передо мной совершенная «Цитадель», алые мессир и советник, две чёрных башни, два алых стража и чёрная стена. И это вчистую бьёт мой «Двор», объявляя ему осаду. Но как он мог собрать, если у него на руках перебывало столько сошки? Выходит, рисковал до последнего, держа на руках вместо стены чёрную даму, что было бы «Покушением», проигрышной комбинацией, не скинь я с себя в обмен алого стража. Неужели таков его расчёт был изначально… или… шулерство, но очень ловкое.       Так или иначе, я проиграл, а это значит, что придётся собирать свои вещички и переселяться к рыжему, хочу я того или нет, честь намного важнее. Триумфатор, однако, победу празднует не так уж и бурно, что ещё сильнее подтверждает мои подозрения об нечестной игре с его стороны.       — Что же думает проигравший о нашей битве?       — Достойно, я принимаю поражение, — голос делаю максимально бесстрастным.       Проигрывать нужно уметь, без этого никогда ничего не достичь. Но неужели он хотел победу?       — И что же он решает насчёт сейчас? — слегка наклоняется ко мне, опираясь о стол, отчего мышцы рук вырисовываются отчётливей.       Что я решил? Ответ очевиден, раз я изначально принял приглашение сюда прийти, словно выбранная наложница. Сейчас кондиция раута как раз подходящая, многие уже разошлись по таким же приватным кабинетикам, но я руку дам на отсечение, что за эту ночь ни в одной из них не встретятся наедине двое мужчин, этот вид гедонических наслаждений сейчас необычайно редок. И тем интереснее и пикантнее то, что сейчас произойдёт именно здесь. Беру бокал с алкоголем, выпиваю быстро, морщась от градуса, я был ещё недостаточно пьян, да и напряжение игры отрезвило.       Как только соглашаюсь, потянув вроде бы невинным движением застёжку своего костюма, меня подхватывает, как пушинку ураганом, и приземляет на таившуюся среди занавесей кровать. Источник этого явления раздевается сам почти моментально, оставшись в одних штанах, а меня высвобождает из оболочки мучительно долго. Застёжки на платье поддались, его руки скользнули по коже. Электрические разряды ласки.       Прикрываю глаза, чтобы не смотреть. Мне стыдно, что моё тело так реагирует, но прекратить я не желаю. Когда решаюсь открыть, он стоит на одном колене и трогает губами пальцы моих ног, освобождённых от обуви. Прикасается языком, аккуратно избегая острых коготков. Кажется, словно огненный жгут протянули к позвоночнику, низ живота сводит горячим, я притягиваю его ближе другой ногой, есть кое-что, что требует гораздо большего внимания, чем пальцы. Усмехается, трётся головой мне о живот, тёмные волосы рассыпаются, но я не решаюсь их коснуться.       Действо продолжается таким образом, что я едва сознание от желания не теряю, когда, наконец, с меня стянута последняя тряпочка. Неужели совсем забыл про гордость? Или голова у меня кружится от выпивки?       Киборг с эндоскелетом, а касается меня так, как не всякая Дева способна, и именно это то, что мне нужно, самый предел чувств. Я безо всякого стеснения стонаю, не останавливаясь, вздрагивая от каждого его поцелуя, в котором заключено влажное прикосновения языка, ощущая их на шее, плечах, ключицах, а когда он нежно сжимает губами мой правый, не проколотый, сосок, чуть надавив на его кончик языком, сбиваюсь со вздоха, чувствуя, как до предела напрягается всё внизу, и так уже липкое от вожделения. Чувствую спиной рельеф его живота. Мысли о неправильности происходящего, страх или отвращение, любая стеснительность растворяется в его ласках, меня топит волной похоти, я познаю себя с нераскрытой ранее стороны, не беспокоясь больше о соблюдении общественной гендерной роли.       Явно не выдерживаю напряжения, и когда он вылизывает мою шею, опустив руку и лаская меня, доводя до безумия то нежными поглаживаниями, то резкими подёргиваниями, то почти полной неподвижностью, раздвигаю ноги, как последняя шлюха и, не узнавая свой собственный срывающейся голос, умоляю его выебать меня, как можно быстрее и жестче, прекратить мои страдания, но он не исполняет мою просьбу, вынуждая дёргаться, подаваться ему навстречу, впадая в транс, не желая, чтобы всё происходило именно так, но не в состоянии остановиться. Он — мужчина, я — мужчина… это — слова, не имеющие значения. И, оказывается, секс — это не всегда страшно больно.       Обрывает меня поцелуем и не даёт прорваться моему крику, когда выпускает из вены немного керра, и резко дёргает рукой вверх-вниз, даруя мне долгожданный, острый и даже чуть болезненный оргазм. Мне жутко стыдно, за собственную неопытность и несостоятельность, за своё крайне неадекватное поведение. Замечаю на его коже длинные алые полосы — это я цеплялся коготками... небо, дрянь, я такое просил…       Даёт мне отдышаться и отдохнуть, чувствуя мою в этом необходимость. Встаёт, чтобы подать со столика бокал, но я пить не хочу, и как только рыжий возвращается, предпочитаю утолению жажды жаркий поцелуй прямо над его поясом, расстегивание его и прикосновение языка к тому, что он не захотел мне дать, мне льстит лёгкое напряжение.       Самый кончик на вкус как открытая рана, дальше не так вкусно, но очень приятно ощущать языком. В этом месте, оказывается, и у боевого киборга кожа нежная, как у Канальщика. И даже здесь рыжий, значит, у него натуральный цвет волос. В губы ткнулось что-то прохладно-металлическое. Пирсинг, как неожиданно, обычная блестящая шпалка на необычном месте. «Затейник, надо же» — хмыкаю про себя, продолжая исследование. Я жадный, стараюсь заглотить как можно больше, но в тоже время и облизать всё. Постепенно понимаю принцип, причём верный, судя по тому, что теперь уже мой любовник тихо постанывает, с трудом удерживаясь, чтобы не двигать бёдрами навстречу, а я играюче не собираюсь хоть как-то сдерживать свой запах-оружие, покрыв слюной весь низ его живота, прикрыв глаза и просто отдавшись технике процесса. Поцелуи, похлопывание языком, покусывание, почти что поедание, сглатывание… я нашёл новую игрушку.       Неожиданностью только становится рука на моей голове, попытавшаяся оттолкнуть, но я не поддался, и через секунду почти что пожалел, когда вынужден был проглотить жидкость, на вкус не похожую ни на что иное, лишь слегка отдающую керром, до капли, потому что выплюнуть просто не догадался.       Запил жадно, поперхнулся обжигающим алкоголем, закашлялся, а мой рыжий любовник засмеялся и повалил на кровать, прижимая, а когда я попытался высвободиться, перевернувшись на живот, скользнул рукой по моей спине, ниже, дотронулся до весьма чувствительного места и, не дав мне опомниться, проскользнул внутрь моего тела сначала одним пальцем, а затем двумя. Сопротивляться я счёл неразумным, и вскоре уже поймал себя на том, что двигаюсь навстречу, приподняв зад, особо не соблюдая тишину. Я был пьян и просто одержим этими руками, уже освобожденными от белых лент, этими губами, обжигающими плечо, с которых не стиралась черная краска, этой нежной силой, терпеливостью и страстью. Постельное затрещало, когда я впился в него зубами — пальцы рыжего задели что-то очень чувствительное внутри, отчего живот подвело сладким спазмом.       Внезапно оставив меня, разочарованно вздохнувшим от утраты ощущения удовольствия, делает пригласительный жест, откидываясь и опираясь о стену. Он снова готов продолжать, и его внушающая мне лёгкую зависть, окрашенная трепетом и вожделением мужская гордость едва заметно подёргивается, блестя капелькой на конце. Не забыл, как я просил об этом, и момент выбран удачно, я уже сдался… да у меня тоже всё аж подрагивает.       На меня падёт страшное проклятие, я ступаю на последний круг ада, я окончательно теряю мужественность, когда, раздвинув ноги и постаравшись расслабиться, плавно опускаюсь, упираюсь руками в его плечи, прогибаюсь, принимая его в себя, до упора, полностью, кусая губу до крови и запрокидывая голову. Слишком резко, слишком быстро, но у меня никогда и не было по-другому. Не двигаться, если я шевельнусь, то точно умру, точно что-нибудь порвётся, меня как будто насквозь проткнули.       Рыжий гладит мою спину, плечи, снова целует мне ключицы и грудь, тянет и чуть дёргает зубами цепочку моего пирсинга, отвлекая, и это действует, проходит совсем немного времени, как я уже в состоянии целовать своего любовника, а затем и двигаться. Сначала медленно, но потом наращивая темп и амплитуду, срываясь на отрывистые вскрики, впиваясь коготками в спину рыжему, и теряя ощущение реальности происходящего, от остро сконцентрированного внутри удовольствия, которое с каждым моим движением бёдрами становится всё более и более обжигающим.       Любовник прижимает меня к себе, отвечает на поцелуи, совсем не обращая внимания на кровь из прокушенного плеча и царапины на спине, смотрит на меня жадно, чуть помогает руками, положив их мне на талию. И в этом взгляде столько обожания и похоти, что из моей головы улетучиваются последние сомнения. Вот он, во мне, слегка подмахивает, не сбивая мой ритм, полностью доверился мне и моим желаниям.       В таком виде нас и застаёт щелчок двери, я не успеваю ничего, а рыжий грязно ругается, прикрыв место, где мы сливаемся воедино, скользкой тканью одеяла. Оборачиваюсь, тяжело дыша и прижимаясь к любовнику. Та самая девушка, что сопровождала его на балу, уже без маски, на лице шок. Замираю, нас, двоих мужчин, застукали вместе, последствия позора и представить невозможно. Чувствую, как участился пульс у рыжего, но таким местом, что и осознать стыдно. Я тоже сжался, наверное, причинив дискомфорт.       — Объяснять не надо? — его голос спокоен и чуть насмешлив.       — Она, она, — едва может связно сказать незваная гостья, — уродина! А ты… ты подонок!       Грохот захлопнутой двери, отдаляющийся бег.       Рыжий негромко поясняет:       — Моя вина, мы вместе заказывали комнату, вот она и решила… да ещё и дверь не закрыл. Хорошо, что ты красив, как девушка, и она обозналась.       Я только сейчас замечаю тицер, который он уже откладывает в сторону. Когда успел вооружиться, я не заметил. Холодок по спине гасит моё возбуждение, уже и без этого спавшее, окончательно. Если бы мы были чуть в другой позе… Даже если бы она кисть моей руки увидела, рыжий бы застрелил её на месте, не задумавшись. Девушке повезло, просто повезло…       — Извини, что ты остыл. Можно исправиться? — спрашивает он скорее для проформы, низким, мурлыкающим голосом, уже подталкивая меня к действиям.       Теперь я упираюсь ему в грудь спиной, снова опустившись на любовный орган и двигаясь, а мой любовник целует меня, даёт волю рукам, одной поигрывая с моим соском, прижимая, пощипывая, катая меж пальцев с мучительной нежностью, играя с цепочкой, а второй восстанавливая мою твёрдость и настроение, самовольно добавив из вены керра.       Целует и покусывает мою шею, подстраивается под мой ритм, приближая катастрофу, о себе, кажется, почти не думает, а я немногим отличаюсь теперь от животного, вскрикивая, постанывая, не в силах прекратить движение, пока всё не завершится, насаживаясь до упора и вновь почти соскальзывая. Что бы я ни сделал, как бы ни двинулся, всё лишь усиливает удовольствие, даже вдох, даже стон. Рыжий вовсю кусает мою шею, плечо, и в этих острых нервных искрах тоже таится блаженство.        Задыхаюсь, захлёбываясь криком, всё внутри сводит судорогами наслаждения с примесью боли, которые выплёскиваются и наружу, сверкающе вверх и падает вокруг. И всего секундой после любовник с силой вталкивает свой язык мне в рот, чтобы погасить собственный стон из-за рождения жидкого огня, что растекается во мне. В отличие от меня, громко выражать своё удовольствие он стесняется.       Дышим глубоко, не торопясь разъединяться, слитые в объятиях полыхнувшей страсти.       — Ты… мой… — проводит пальцами мне по лицу, убирая прядь волос.       Видимо, принадлежать ему вовсе не так уж и плохо, это то, на что можно вполне согласиться, чтобы эта ночь, усыпанная карнавальными блёстками, в урагане запаха цветов, повторилась не раз, только больше никто не мешал…       

∞∞∞

      Проспал я едва ли больше часа, разбудило меня омерзительное ощущение влажности между ног. Я сел и брезгливо поморщился. Постельное было мокрым, всё, чем со мной так щедро поделился любовник, покинуло организм. Захолонуло стыдом и омерзением к самому себе.       Нашарив в ящике обёртки, я клеил и срывал их резко, до боли, пытаясь очиститься. Злился. Меня бросили, раздетого, оттраханного как последняя проблядь и, к тому же, спящего и беспомощного. Гадость, мерзость, дрянь. Я скомкал использованные обёртки и бросил на пол. Пора было уходить, ещё не хватало, чтобы меня здесь увидели.       Трусики оказались мокрыми и, естественно, не очень чистыми. Никогда бы не подумал, что могу настолько сильно возбуждаться. Внутри сладко заныло, но я лишь раздражённо бросил бельё вслед за обёртками и принялся натягивать нижний отрез одежды прямо на голое тело.       Если пояс повернуть, то будет совсем незаметно. Сапоги обнаружил на другом конце комнаты и снова вспомнил всю нечистую, их шнуруя. Поднялся, ноги заныли от каблуков. Красота требует жертв.       Краска на губах почти не размазалась, перчатки удалось найти достаточно быстро. Цветка на столе уже не было, пустые бокалы, с золотистым и чёрным отпечатками на краях, стояли рядом.       Я подцепил коготком кусочек пластика, оказавшейся визиткой. На нём был указан лишь адрес Кольца, и мелко набито: «не обижайся, возникли срочные дела». Фыркнул, но выбрасывать не стал — карточный долг это святое, хочется мне или нет, а отдавать нужно.       Рассеяно нажал на кнопку вызова автоматона-уборщика, думая о том, что отступать больше некуда, и то, что случилось сегодня, станет постоянной константой моей жизни. Ну, хотя бы до того момента, пока я не отыграюсь.