lefroid

      Не был готов к такому. К такому, знаете, не подготовишься. Сваливается неожиданно, как снег, больше, конечно, сосулька, пробивающая голову насквозь. И ты стоишь, смотришь на трясущиеся руки, на капли крови на снегу, и глаза закрываются, ты падаешь, потому что этот удар — смертельный.       «Может просто забудем друг друга?» вертится на языке, почти вырывается, но так и остаётся невысказанной мыслью. Оформившейся, полноценной, вполне рациональной, но не высказанной.       «Гена, я в больнице».       Гену сдали, то, что он в Питере, Алфавит говорит, что Гена ебаный подкаблучник, Гена пожимает плечами, обуваясь. Насчет подкаблучника он бы поспорил, а в отношении «ебаного» — противопоставить нечего.       Гена молчит, стоя в проеме, Слава сопит, ворочается и морщится во сне от боли. Славу отмудохали в собственном подъезде, если бы соседка не задержалась на работе и не шла бы так поздно домой, Слава бы умер.       Эта мысль — ржавой иглой в груди, слева, колется, болит, ноет. «Хорошо, что ты жив, Слава», «Я бы умер, если бы тебя не спасли», «Слава…» мысли прерываются стоном, Слава разлепляет глаза, ему больно, у него внутреннее кровотечение, он видит Гену, смутный силуэт в дверях, Слава вспоминает, как просит Светло написать Гене. Карелин улыбается. Гена пришёл, ему не все равно. Слава хочет что-то сказать, хочет курить, но больше — спать. — Ген, — Слава просыпается, но не видит Гену. Ушёл, Слава спал и чувствовал, как Гена гладит его по волосам, пусть теперь только заикнется о том, что ему все равно на Славу.       У Славы в груди тепло, но он, конечно, не признается, огонёк мертвой звезды загорелся, мало, слабо. «Удивительная живучесть при удивительном долбоебизме», констатирует Гена спящему Славе, а у него это теперь — эхом в мыслях. С окна дует, холодно.       Гена больше не приходит, сидит в своей холодной квартире в холодной Москве, прижимает колени к груди, сидя на полу, пытаясь согреться от едва тёплой батареи.       Слава выписывается, и, наконец, курит, курит, курит, жадно затягиваясь. Дым поднимается, выдыхай скорее. Славе немного обидно, что Гена не пришел больше, но он отгоняет от себя эти мысли, кутаясь в пуховик. «В моих легких так мало места», — думает Слава, затягиваясь очередной сигаретой. Жалея, что не может вдохнуть больше, больше морозного воздуха, дыма, красок, Питера и больше Гены, который пахнет мятным шампунем и московским смогом, Слава ненавидит Москву, но с мятным шампунем вполне неплохо.       Между ними города, люди, километры, чёрная дыра и пропасть, ржавая игла в сердце и слабенький огонек мертвой звезды. — Я хотел позвонить, но разбил телефон, — демонстрирует Слава разбитый смартфон, с глубокой трещиной на экране. В Гене тоже что-то трескается, невидимо, он надломлено улыбается, пропуская его в квартиру. Слава вешает куртку, у него оттуда выпадает бумажка, и Гена поднимает её быстрее, а в следующую минуту сбегает от Славы, в Гене взыграло детское любопытство и упрямство, он прячется в ванной, разворачивая бумажку.       в твоих глазах зелёных я вижу в феврале весну Слава отбирает у него этот несчастный клочок бумаги и выбрасывает, обиженно фыркая, уходит в гостиную. Сидит на диване, поджав ноги под себя и отвернувшись в стену, когда Гена заходит за ним. — Это было мило, — говорит Гена, прикусывая язык, когда Слава смотрит на него, и подавляет нервный смешок, когда он показывает ему средний палец. Карелин цепляет первую попавшуюся бумажку с тумбочки. Слава видит собственное имя, и победоносно ухмыляется. — Один-один, — сообщает он, мерзко ухмыляясь, а Гена пожимает плечами, уходя на кухню.       Он хочет налить чай, но чая нет, а Слава не отпускает его в магазин, и Слава глушит подсахаренную горячую воду с таким удовольствием, как будто это самый дорогой в мире чай, рассказывает про гопоту, которая тогда избила его, и Гена слушает, кивая изредка. Слава молчит какое-то время, пытаясь подавить в себе ту детскую обиду, но не выдерживает: — Ты так и не пришел больше, — пытается говорить отстранено, но Гена слышит обиду в его голосе, и ему становится стыдно, как будто он предатель. — А должен был? — Гена же в голосе давит стыд и смущение. Слава молчит, долго молчит, знает, что не должен, он ему вообще не должен, Гена смело мог бы выпереть Славу за милую душу, но нет, Гена сидит с ним на своей кухне и спрашивает абсолютно справедливо. Слава мотает головой, поджимая губы, а Гене становится ещё больше стыдно, он уже порывается извиниться, но не за что. У них нет никаких отношений. Нет, не было и не будет. У них — что-то странное, холодное, как воздух с Невы, как морозы в Москве, как перила в подъезде, куда Слава выходит курить, как вода из-под крана, когда Гена моет кружку.       Холодное, как Славины руки, и Гена морщится недовольно, он, кажется, задремал, как и Слава, его передергивает, когда Слава обхватывает его руками во сне, но молчит. Гена не любит холод, но со Славой, если подумать, не холодно.