Мой Повелитель.

      Меня зовут Ибрагим. Мне 19 лет. Я служу во дворце Великого повелителя бескрайней Османской империи султана Сулеймана. Сюда я попал, когда мне было 7 лет. Привез меня отец нашего повелителя, Великий султан Селим. Помню как сейчас этот день. Запах весны, цветов и полыни, солнце, ослепляющее взор, ветер в лицо, и я бегу по полю, вдыхая аромат свободы. Сам не заметил как выбежал на дорогу и услышал стук копыт, отдающийся в ушах и по сей день. Конь вздыбился и повалил султана на землю. В мгновение воины окружили его, обнажив свои мечи и направив их на меня. В тот день повелитель спас испуганного мальчонку, приказав остановиться стражнику поднявшему меч.       Султан был добр и вместо того, чтоб просто забрать меня в рабство, он оказал честь моим родителям, предложив им щедрый выкуп за меня. Конечно у них и так не было выбора, но разве простые деревенские люди могут мечтать о большем для своего ребенка. Чем расти в нищете, не доедая, конечно они предпочли бы дворец для своего ребенка. Пусть вдали, не рядом с ними, но в роскоши дворцовых стен, где меня всегда накормят, обучат и дадут соответствующее воспитание.       Заплатив щедро моим родителям, он увез меня вдаль, в свой дворец, от родителей, братьев и сестер.       Я часто вспоминаю их. Как мать на прощание обнимала меня, прижав к своей груди и говоря, что меня ждет счастливая жизнь. Отец, который едва сдерживал слезы, говорил, что всегда знал, что я особенный, и что моя жизнь не должна пройти в коровнике и в невежестве.       С годами я стал забывать горечь разлуки. Но их лица, словно сейчас передо мной. Слезы матери, скатывающиеся по ее морщинистым, не по годам от тяжелого труда, щекам. Наставление отца и плач сестер.       Во дворце со мной обращались хорошо, меня учили письму и чтению, грамматике и языкам.       Я быстро привык к окружающей меня, доселе неизвестной мне обстановке и культуре. Мне нравилось письмо, изучать науки, познавать что-то новое. В принципе я всем был доволен. Чего мне не хватало и не хватает по сей день это свободы, ветра бьющего в лицо, лугов и полей, щекотание травы, журчание ручья поодаль дома, и бескрайнего неба в чистом поле.       Уже в возрасте 14 лет, мне была оказана большая честь, я прислуживал самому султану Мехмету.       – Знаешь почему в тот день я не позволил стражнику отрубить тебе голову? Ты напомнил мне одну очень важную вещь: не важно кто ты, Великий султан или деревенский мальчонка – все мы смертны. Я прошел много сражений и отделался лишь легкими ранениями, но чуть не погиб, упав с лошади, по вине, выбежавшего на дорогу сорванца. Может твой отец был прав, считая, что ты родился под счастливой звездой, и что ты особенный, не такой как все.       Иногда, в пьяном бреду, он говаривал, что когда-нибудь сделает меня своим приближенным, но я не строил амбиций на этот счет. О чем может мечтать простой раб, кроме как служить своему повелителю.       К сожалению наш повелитель покинул нас, когда мне исполнилось 17 и на трон вступил его старший сын, правитель санджака Манисы, султан Сулейман, которому на тот момент не было и 20. В Манисе все были довольны его правлением и до султана часто доходили слухи о благоприятном отношении народа к нему. Не удивительно, что не прошло и двух лет, как он завоевал предрасположение народа во всех концах Османской империи и всех обитателей дворца. О его справедливости, уме и храбрости люди слагали сказания. Каждая девушка во дворце мечтала оказаться в его объятиях. И не только потому что он был султаном, а еще за его неземную красоту и мужественность.       С момента правления султана Сулеймана меня перевели с должности помощника правителя, сначала на кухню, а недавно я получил работу банщика, где и проходил соответствующий инструктаж. И больше я уже никогда не был в покоях великого султана и практически не видел молодого повелителя. Хотя каждый раз с упоением смотрел на него, когда он проходил мимо. Наблюдал за ним, гуляющим по саду, в окружении своей свиты. Сидящим в тронном зале, посреди ублажающих его своими танцами, наложниц, мечтающих когда-нибудь оказаться в его покоях и родить ему наследника.       Каждый раз я украдкой смотрел на Повелителя, проходящего мимо по длинному коридору, ведущему в зал заседания дивана. Его бескрайние как ночь глаза вызывали во мне трепет и страх. Все чего мне хотелось, лишь чтоб, хотя бы на секунду, он одарил меня своим взглядом, позволил мне поднять глаза, и утонуть в нем. Я и не мечтал о большем… лишь только взгляд. Каждую ночь я рисовал себе эту картину, как встретятся наши глаза, как я, не отрываясь буду любоваться им, а он одарит меня своей лучезарной улыбкой. Мой луноликий повелитель.       Это чувство приносило мне радость, сердце выпрыгивало из груди, от одной мысли о нем. Но душа изнывала, страдала от осознания, что не быть этому никогда. О, Всевышний! Прости мне мои грешные мысли, что смею даже думать о таком. Я лишь смиренный раб твой, заплутавший в дебрях собственных желаний. И мечтающий о недосягаемом. Я слуга, готовый умереть каждый раз, видя его приближающийся силуэт. Я не достоин даже мыслей своего Повелителя… Повелителя моего сердца и души Сулеймана.

* * *       Проснувшись ни свет ни заря, я отправился на кухню за едой. Практически не удалось поспать ночью, так как мысли были только об одном, только о нем. Тем более сегодня особенный день. Сегодня мне, первый раз, предстояло подготовить хаммам к приходу повелителя.       Я не мог ни есть ни спать. Все внутри меня трепетало в сладкой истоме. Я ужасно волновался. Дрожь пробирала все тело. Я сделаю все, чтобы повелитель остался доволен.       Часы тянулись словно вечность, я ждал наступление ночи, как никогда ранее, но палящее солнце все не хотело покидать привычный ей небосвод. Неумолимо поднимаясь из-за горизонта, луна сменяла солнце и ночь окутала своими объятиями город. Звезды, словно мозаика, отражались в мраморных стенах дворца, играя и переливаясь в свете молодого месяца. А луч солнца пробирался по коридорам, в окружении своих слуг. Увидев его фигуру вдали, я смиренно опустил голову, уставив взгляд в пол, ибо рабы, даже не смели смотреть на своего повелителя.       Он зашел в хаммам, я проследовал за ним. Сняв с него одежду слуги обернули его пояс белой простыней. Всюду был пар и запах благовоний. Слуги удалились в маленькую комнату внутри хаммама. Я же остался наедине с повелителем. Из одежды на мне были только легкие шаровары, из-за пара и жары, верхнюю одежду мы снимали.       Мог ли я когда-нибудь мечтать об этом, что увижу его вот так. Никогда, даже представить себе не мог. А он стоял передо мной во всей красе и поливал себя горячей водой. Я не смел даже пошевелиться, ожидая указаний султана. Украдкой поглядывая на него, я любовался его фигурой, словно статуя, архитектурный шедевр. Он стоял ко мне спиной, я видел лишь его спину, но что творилось внутри меня не передать словами. Все плыло перед глазами. Образы моего повелителя, вспыхивали перед глазами словно молнии. Ноги еле держали меня, я боялся просто упасть и потерять сознание. Лучше сразу умереть, чем испытать такой позор и увидеть недовольство на лице моего повелителя солнца и луны.       Мой султан, развернувшись ко мне в пол оборота, не произнеся ни слова, а лишь указав на мочалку, дал понять, что я должен помыть его. Подбежав к нему, я смочил мочалку ароматными маслами. И стал мягко тереть ему спину, шею. Легкая пена покрывала его тело, его кожа переливалась и играла бликами, будто ослепляя меня. Руки мои дрожали, я никак не мог успокоится, губы сжались, глаза были закрыты, а в голове крутились лишь образы. И тут я почувствовал, что он разворачивается ко мне. Я открыл глаза, но не смел поднять их, даже не видел смотрит ли он на меня. Я опешил, не мог пошевелиться, просто стоял как вкопанный, боялся даже посмотреть на его торс, не говоря уже о страхе взглянуть в его глаза.       – Продолжай – раздался, как раскат грома его голос, хотя звучал он не грубо, а в тот момент мне казалось что мягко, как никогда.       Натирая его торс мочалкой, я ненавязчиво прикасался к его телу. Ничего более гладкого я никогда в жизни не трогал, она была словно шелк, рука так и скользила по нему. Его тело было самое прекрасное, что я когда-либо видел в своей жизни, к чему прикасался. Прекрасное молодое тело, уже познавшее тяготы дальних походов и ласки прекрасных наложниц. Я еле сдерживал дрожь, чтоб не начать трястись перед своим султаном.       Все еще боясь поднять глаза, смотря лишь украдкой и натирая его. Но мне было достаточно и этого.       О Аллах! Я бы все отдал, лишь бы иметь возможность прикасаться к этому телу. От моего усердного натирания, простынь обвивающая его, спала и я оторопел. Не зная что делать, я просто уставился на его обнаженное тело, потеряв всякий контроль. Все о чем я думал и чего хотел это лишь любоваться им бесконечно.       Будь благословен и проклят тот день, когда я оказался в этом дворце. Лучше бы старый султан позволил стражнику, вознесшему меч над моей головой, завершить свое дело. И я бы никогда не испытал столько любви и горечи, отчаяния потерянных надежд.       Пересилив себя, я оторвал взгляд от его тела. Наши глаза встретились. Сердце заколотилось так, как никогда раньше, я уже не мог сдерживать дрожь. Я просто стоял и смотрел на него, утопая в его бездонных, черных как ночь, глазах. Эти мгновения казались мне вечностью. Он поглотил меня целиком, одурманил мой рассудок. Как я мечтал в это мгновение прикоснуться к его алым губам. Ощутить ладонью, не по годам грубоватую, щетину. Мне казалось я видел его лучезарную улыбку, одобряющую и подбадривающую меня.       Словно ангел стоял рядом и источал невиданный доселе свет. Моя рука ослабела и мочалка выпала, упав на мраморный пол. Я уже ничего не боялся, был как в тумане, не контролируя и не осознавая, своего поведения и положения. Околдованный его величием и луноликостью, не отдавая себе отчет, я протянул руку и прикоснулся к его руке. Я уже не слышал ни свое сердцебиение, ни шум воды. Все вокруг застыло. А я словно воспарил над нами и видел все сверху. Мои глаза были открыты, но я видел лишь свет, как тот солнечный что ослеплял меня в детстве. Моему блаженству, казалось, не было конца.       Я стоял неподвижно, держа его за руку, смотря в его глаза. Все что я мог сделать в тот момент. Стоя перед ним, смотря глаза в глаза и утопая в нем, мои губы невольно и безмолвно произнесли: “Hünkarım”.       Но как и устроено законами природы, рассвет кончается закатом. Повелитель отдернул мою руку. В мгновение жар поглотил все тело. Свет погас и я увидел его черные глаза, которые были переполнены яростью и уже напоминали не прекрасную ночь, а бездонный холодный колодец.       Удар ладони по лицу, отбросил мое и без того безвольное ватное тело.       – Что ты себе позволяешь, раб! Стража! – схватив простынь и прикрывшись вскрикнул он.       Через секунду стража уже окружила меня. Кожей я чувствовал острие их сабель. В тот момент, от стыда и безысходности, я сам готов был насадить свою грудь на их клинки. Что же я наделал, почему Всевышний не остановил меня, умертвив раньше содеянного.       – Схватите его и бросьте в темницу! А затем высеките его!       Я готов был упасть на колени перед своим повелителем, целовать подол и просить о смерти за содеянное. Умолять простить меня за мою дерзость и освободить меня от мук, ибо жизнь вдали от созерцания его величия не имеет уже для меня никакого смысла.       Я молил Всевышнего, чтобы повелитель дал приказ страже пронзить мое сердце, заколоть на месте, смиренного раба, осмелившегося мечтать о солнце.

* * *       О, Аллах! Избавь меня от этих мучений! Даруй прощении! Позволь в последний раз припасть к ногам своего Повелителя, вымаливая у него прощения за мой поступок!       Белые одеяния срывают с меня. Я закован в кандалы. Разум рисует лишь картинки. А выглядываю в пол лица в дверном проеме, я вижу своего повелителя, омывающего себя в хаммаме. Его прекрасное тело. Я слышу восточную музыку, завывающий голос женщины, словно молящей о прощении в своем пении, круговорот наложниц, кружащих в верхнем зале, с прикрытыми лицами и обнаженными животами, играющие ими, словно море волнами. Они кружатся по кругу. Многообразие цветов одеяний: сиреневый, лазурный, цвет морской волны, цвет луговых растений. Я смотрю на Сулеймана, все так же украдкой, не смея приблизиться. Готов вечно любоваться его телом. Он разворачивается ко мне, смотрит на меня черными как смола глазами.       Удар плетью жжет мою спину. Еще удар и еще. Музыка в голове не прекращается, я все так же слышу ее пение… я вижу его улыбку. Я не чувствую боли, моя душа покинуло мое тело, и находилась там, где никогда уже не сможет быть – рядом с повелителем моего сердца.       Он манит меня к себе. Женщина завывает с большей страстью. Еще удар, спина уже растерзана языками плети. Вижу свое исполосованное тело, в знак назидания за мои грешные мысли и непростительные поступки.       Я потерял счет ударам. Вся спина кровоточит. Он протягивает мне руку. Я словно переношусь к нему, оказываюсь рядом. В эту же секунду, я парю над большим залом, смотрю сверху на танцующих наложниц. Калейдоскоп цветов одеяний гипнотизирует меня. Они не прекращая кружатся все быстрей. Слеза катиться по морщинистой щеке женщины, молящей о прощении. Слезы моей матери.       “Я всегда знал, что ты особенный”.       Получая удары, я вижу лишь его лик. Как он смотрит в щель в стене. Его черные глаза. Он наблюдает за моим наказанием, за мою порочность и смелость. Кровь стекает по спине. Я беру его за руку, улыбаясь перед его ангельским свечением, нахожусь в невесомости. Мои губы приближаются к его губам.       Я вижу один туман, пелена застилает мой взор, его силуэт отдаляется от меня в ярком свечении. Лицо подобное месяцу, глаза как ночное небо растворяются в воздухе. Душа кричит, кричит навзрыд, но голос мой не слышен, губы произносят лишь одно: “Hünkarım”.       А дальше только темнота.

* * *       Утренний азан пробудил меня от забвения. Не знаю сколько я пролежал без сознания. Сил не было даже открыть глаза, спину жгло. Я лежал на грязном топчане в сырой темнице, лишь ощущая тепло рассвета, не в состоянии пошевелиться; ни сил ни желания.       Боль в груди не покидала меня, я даже позабыл про свою истерзанную спину. Сквозь остатки рассеянного сознания я слышу как отпирается дверь. В темноте не могу ничего различить, лишь очертания фигуры. Слышу звон таза о каменный пол и плескание воды. Спину обожгло прикосновением влажной материи.       Кто-то с особым трепетом моет мне спину, обрабатывает раны целительными маслами. Тряпка падает в таз с водой и я слышу звук удара о воду, но ничего не могу увидеть или различить. Взгляд рассеян, словно в тумане.       Запах похлебки, я чувствую как он приближается ко мне. Не знаю сколько я уже не ел. Ужасное чувство голода мучило меня. Рука аккуратно приподнимает мою голову и разворачивает, поднося ко мне бульон. Я жадно делаю глоток, закусываю хлебом, проглатывая его не прожевав.       Кто же ты, моя спасительница, что продлеваешь мою жизнь, наказывая меня этим. Неужели Всевышний решил дать мне шанс, послав мне тебя. Чего он добивается, осознания грехов покорного раба, раскаяния, мольбы за содеянное или просто хочет продлить мои мучения, дабы я искупил грехи свои, жизнью во мгле несчастья и небытие одиночества.       У меня нет сил просить тебя избавить меня от моих мучений. Которую ночь ты спасаешь меня от тягости забвения. Лечишь своей нежностью и заботой. Еще никто и никогда не прикасался ко мне так нежно с таким трепетом. Твои руки словно шелк. Кто же ты? Откройся мне! Почему скрываешься за паранджой? Только глаза, которые мне никак не удается разглядеть. Может ты сон моего безумия. Я не в силах прикоснуться к тебе, убедиться, почувствовать, что ты не мираж.       Я прихожу в сознание лишь с утренним призывом и с твоими прикосновениями. Все остальное время, я безвольно лежу в затмении, моля о смерти. Чувствую как раны мои затягиваются.       Произнеси хоть слово, не томи безмолвием своим. Расскажи мне, о моем пороке, скажи как живет мой месяц. Я уже не летаю и не возвышаюсь как раньше, когда я видел нас с ним, в секунды моего счастья. Мои глаза больше никогда не смогут лицезреть его, почувствовать его взгляд, его прикосновения.       Прости меня, моя спасительница, я не должен говорить о таком. Я должен быть благодарен тебе за спасение и сострадание. Но сердце неустанно, высекает лишь только имя его, словно те плети, что оставили шрамы боли и утраты, до конца дней моих будут напоминать мне о моем грехе и о самом счастливом мгновение, ради которого можно прожить и не одну несчастную одинокую жизнь. Не уходи прошу, с тобой мне теплей, я чувствую то что чувствуешь ты. Твое сердце как и мое потеряно, мечется в терзаниях. Не знаю, кто заставляет трепетать его в болезненной истоме, но да простит его Всевышний. Может любить тебя и быть с тобой ему не позволяет воля. Все мы безвольные рабы Великого Создателя. Таким как мы с тобой счастье даровано лишь на небесах.       Собрав всю волю, мне все же удается остановить тебя, схватив неуверенно за руку. Ты останавливаешься, так же неуверенно пытаясь вырваться. Ты подходишь ко мне наклоняешься. Темнота не дает увидеть мне свет глаз твоих, прочесть ту боль, что кроется в душе, что заставляет сердце биться, что плачут по ночам от горести любви. Прошу тебя. Сжалься.       Через маленькую решетку под потолком пробиваются первые лучи. Будто раздвигая камни, они пытаются пробиться, и осветить собою темноту. Словно услышав мои мольбы. Ты всегда уходила до восхода солнца. Прошу останься. Позволь увидеть лишь глаза твои. Продли мне жизнь еще на пару лет, моя спасительница. Не зная кто ты и почему ты здесь, я так проникся схожей болью, что первый раз окутала тебя.       Лишь слегка коснувшись твоего прикрытого лица лучи. Ты подносишь ладонь к моим глазам, закрывая мне их. Сил бороться у меня уже нет. Я просто поддаюсь тебе, оставляя волю свою на твою милость. Я чувствую неуверенное прикосновение губ твоих к моим, не привычное тебе до сей поры. Нет ничего прекрасней этих сжавшихся от волнения губ. Я отвечаю тебе взаимностью. Словно ангел благословил меня своим поцелуем, придал мне сил. Ничего более божественного я никогда не испытывал. Легкое прикосновение длившееся мгновение показалось мне столетиями наслаждения.       Подскочив, дрожа и жалея о содеянном, ты пытаешься убежать. Но твой поцелуй даровал мне столько сил, что я вновь готов летать. Я снова парю, устремляюсь ввысь, я снова хочу жить, продолжать жить ради тебя. Одним поцелуем, этим райским прикосновением твоих мягких губ я был вновь допущен к вратам рая. Я хватаю тебя за руку и целую ее, прижимаю ко лбу. Ведь именно так должны поступать рабы, благодаря своего повелителя, за снисхождение и благодать.

* * *       О, Всевышний Аллах прошу прими молитву смиренного раба твоего. Припадаю к ногам твоим и молю тебя о прощении, за злодеяния и помыслы мои. Спаси душу мою и убереги от греха. Я Султан Сулейман Хан Хазретлери просящий о покаяния и искуплении, сраженный гордыней и положением, Султан. Прости за грешные мысли мои и за преступные желания. Избавь меня от страданий и любви. Окамени то сердце, что в грехе. Я не достоин твоей милости, ибо сердце мое противоречит разуму и вере.       “Раб может позволить себе любить Господина, а для господина это непозволительная роскошь. Так кто же из вас двоих раб, Сулейман...”       “Все мы безвольные рабы Великого Создателя. Таким как мы с тобой счастье даровано лишь на небесах”.       В трауре султан скорбел еще не о содеянном. Безлунная та ночь была, что довела его до отчаяния.       В его покоях стояла фигура в черном одеянии, полностью покрывавшем ее, лишь глаза, наполненных пустотой и хладнокровием, готовым исполнить любое пожелание своего повелителя.       Повелитель опустил глаза, стараясь не проронить слезы, о парне, чей взгляд он видел лишь мгновение, но запомнит навсегда.

* * *       В ту же ночь, не дожидаясь утреннего призыва, во мраке, словно тени, три фигуры ворвались в темницу. Держа ослабевшее, но такое одухотворенное тело, теперь уже в душе, свободного человека, неподвижным.       Он даже не сопротивлялся и не пытался сорвать веревку, обвивающую его шею, которую так отчаянно сжимал наемник. Глаза его светились. А на лице, сквозь боль, была блаженная улыбка. О большем счастье чем уже произошло вчера он и мечтать не мог. Конечно, еще минуту назад, он мечтал, что это повторилось бы и сегодня.       Но на что может надеяться простой раб, полюбивший солнце.       Лишь только безмолвный звук, который он так никогда и не смог произнести вслух, сорвавшийся с его уст в последние секунды его счастья на земле: “Hünkarım”.