Confidence.

      Джагхед абсолютно уверен в том, кто он. Это нелегко, неизбежно, но он уверен. Знание того, что он асексуален, заложено в нем на клеточном уровне, — это сродни знанию алфавита или адреса Арчи Эндрюса. Все это отпечаталось на внутренней стороне его век, и, если кто-нибудь когда-нибудь спросит, забыл ли он, ответ всегда будет одинаковым.       На самом деле, это не так легко, нет. Порой он ненавидит это, ненавидит себя, желая быть нормальным, но в глубине души зная, что все равно будет ненавидеть и это. В голове сильным штормом часто проносится мысль: «Почему я не могу заниматься сексом, как нормальные люди?», но даже одно дуновение слабого ветра перед этой бурей отталкивает его.       Есть темные ночи, как бархат его одеяла, что заглушает все звуки в мире, когда никто не может увидеть глубокие царапины на его руках, на его коже, пока он пытается заставить всю черноту выйти из него через ранки на теле.       Есть горячие потоки злых слез, размазанных по всем подушкам и еще больше слез на его столике в любимом кафе. Интересно, вытирать чужие слезы также болезненно, как вытирать свои? Когда он, наконец, уйдет, один из официантов медленно побредет к его столу с тряпкой, чтобы попробовать ту соль, что он ощущает на кончике языка и в уголках рта, пока слезы застилают глаза.       Есть постоянная, медленно кипящая, сильная боль в груди. Единственное, о чем он никогда не говорит, единственное, что сжимает его горло в тисках. То, что душит его, когда он хочет сказать Арчи, что тот занимает все его легкие, когда хочет рассказать Бетти, своей сестре, своей чертовой собаке.       Зеркало знает его тайну, потому что он говорит снова и снова, и снова надеясь, желая, умоляя, что в один прекрасный день в отражении он увидит перед собой нормального человека, а не уставшую копию себя.       Ненависть, он шипит, когда пинает стены, ненависть, он в беспамятстве бормочет, когда погружает кулаки в подушку, ненависть, эхо бьется об острые углы в его голове, когда он кричит, срывая легкие, и бросает через всю комнату стул.       Ненависть, он шепчет сквозь слезы, закрывая глаза, чувствуя, как ночь окутывает его своей темнотой. Слезы запятнают его щеки и натянут кожу, когда он проснется.       Днем, в настоящем, острая боль постоянно напоминает ему, что он не нормальный, что он не в себе, как будто его разум — это две тектонические плиты, которые отталкиваются друг от друга. И, когда он смотрит на Бетти и думает, что она милая, смотрит на Арчи и думает, что он красив, то ненавидит себя еще больше. Просто сломанная часть в его голове, с которой облажался его разум.       Он не может произнести эти слова вслух: они ранят, режут и вспарывают существующий уклад жизни. Никто не поддержит его и не поймет. Это важная часть его жизни, он тот, кто он есть, и никто не сможет изменить это. Джагхед будет участвовать в пятидесяти разговорах о своей несуществующей на самом деле сексуальной жизни, вставлять саркастичные комментарии в сторону горячих девчонок их школы, но никогда не попытается объяснить, что с ним на самом деле происходит. Это больше похоже на известную всему миру чуму, а не на ориентацию, которая забирает себе не меньше жизней.       Асексуальный, шепчет он зеркалу, прижимаясь к его гладкой поверхности, оставляя частицы дыхания на нем, глубоко вдыхая и выдыхая пыльный воздух, пока его отражение не становиться расплывчатым, и повторяет чуть более смело. Асексуальный, говорит он, бросая вызов.       Бинарный асексуал, он правда пытается, но потом морщит нос и пинает стену около зеркала. Набор глупых слов.       Слова. Он хорош в них. Они всегда окружали его, жужжа в голове, как рой надоедливых мух, но самое важное, то, что нужно сказать — и он забывает все известные миру слова, все известные миру языки, и понимает, что не умеет разговаривать. Джагхед молчит. Он изливает всю свою душу в документ на светящийся в тусклом свете экран, что освещает его помутневшие глаза и холодный, недоеденный гамбургер, который лежит рядом уже около трех часов. Он расслабляет спину ощущая полное отсутствие шума вокруг, слушая равномерный стук пальцев по клавиатуре и впитывая заглядывающую в окна ночь. Расслабляется, чувствуя себя в безопасности в тени, на мягкой кушетке у окна в кафе.       Он тонет от ощущения легкости в груди и, если постараться и вздохнуть поглубже, плывет. В горле пересохло от недостатка слов.       Джагхед говорит ровно семнадцать слов. Он посчитал. «Привет, Поп.» Два. «Гамбургер и шоколадный молочный коктейль, спасибо.» Шесть. «Спасибо», когда принесут его заказ. Еще одно. «Я в порядке, и еда, как всегда, восхитительна», когда Поп спросит, как дела и понравился ли ему заказ. Восемь.       Джагхед сказал семнадцать слов за девять часов. И ни одно из них «Я асексуал.»       Он проглатывает их вместе со своим молочным коктейлем.