Третий Рим.

Ты – мой Третий Рим, пепел и дым, боль и спасение...

      Лёва самозабвенно поёт эти строчки, улыбаясь Шуре, который измеряет шагами сцену и задумчиво перебирает струны. Солисту хорошо и спокойно находиться с Уманом в одном зале, в одном пространстве, в одном измерении. Ничего больше не нужно. Только ещё немножко музыки, но Шура и музыка – понятия неразрывные, сплетённые крепко, прочно, навсегда.

Гори огнём твой Третий Рим!

      В этот момент, находясь за тысячи километров от Воронежа, Саша поёт важные, проникнутые болью строки. Каждый раз он исполнял эту песню на автопилоте, а сейчас – накатило что-то, укрыло с головой, сшибло с ног... Ещё и концерт петербургский, сама атмосфера города располагает погрузиться в воспоминания, что и делает Васильев. Думает о том, как чертовски ревнует человека, который ему не принадлежит. По сей день. Хотя, казалось бы, сколько можно? Давно пора забыть и Лёву, и все ссоры, и совместный тур.       Концерт завершается, Васильев кричит искреннее «Спасибо» по слогам и скрывается в гримёрке. Рука сама находит в кармане джинсов телефон, набирает почти забытый номер. Через три длинных гудка Саша понимает, что Лёва может выступать. Мало ли, где концерт. Часовые пояса, всё такое... Уже почти нажимает кнопку отбоя, как из динамика доносится голос: «Я слушаю!» Саша замирает. В трубке терпеливо молчат, потом выдают: «Опять фанатки мой номер раздобыли? Ничего, места в чёрном списке всем хватит...» Васильев даже оскорбляется тому, что старый друг – или не друг? – стёр его номер. Прикрывает глаза и дрожащим голосом выдаёт:       – Лёв, это я.       – Саня? Вот это да! Ну, привет. Не узнал, прости.       – Мм... – тянет Васильев. В голове проносится мысль, на кой чёрт он вообще звонит, – Как дела?       – В порядке. Взорвали Воронеж, завтра двигаем в Северную Столицу. Ты как?       – Разбудил свой вечно-сонный. Завтра не двигаю никуда, – в ответ Бортник хохочет, но так напряжённо, натянуто, что Саша понимает – прежние обиды живы. Живы по сей день. И исправить это ему предстоит самостоятельно.       – Поня-я-я-ятно, – отвечает Лёва.       – Слушай. Раз вы на днях в Петербурге будете, может... Встретимся?       – Зачем? – резко обрывает его Бортник.       – Да обсудить надо кое-что.       – Давай попробуем. Выбери место, где ничего не бьётся. И стены мягкие. Иначе без кровопролития не обойдётся, – серьёзным тоном заключает Лёва.       – В психушке что ли? – иронично подмечает Саша и кладёт трубку.

***

      Два дня три взрослых человека проводят, словно на иголках. Васильев пытается придумать, что сказать Лёве в своё оправдание, да и вообще... Лёва бесится, зачем вообще согласился и нахрена им обоим это надо. Шура изнемогает от ревности, уговаривая Бортника никуда не идти. Тот уверяет его, что они просто пообщаются. Уман шумно вздыхает, вспоминая их прежнее общение.       После последней встречи Лёва пришёл с искусанными губами, горящим взглядом и разбитыми в кровь кулаками. Так и не разобравшись, дрались эти двое или целовались, он спустил всё на тормозах, ведь Лёва пообещал: «Больше – никогда», явно чувствуя вину. Жить на "два фронта" оказалось труднее, чем он предполагал. Разные чувства: к Шуре крепкая любовь, семейная. К Саше же - страсть. Неиссякаемая и граничащая с помешательством, сумасшествием..       День встречи радует чудесной, истинно петербургской, погодой – идёт мелкий дождь, тепло и туманно. Саша задумчиво улыбается, засовывая руки поглубже в карманы тонкого пальто, крутит там между пальцами монетку, надеясь на положительный исход встречи. Он идёт и не знает, зачем идёт туда. Ни единого слова он так и не смог сочинить. Песни писать проще, чем просить прощения.       В кафе (лучшего варианта музыкант придумать не смог) он садится спиной к залу, чтоб его никто не узнал. Заказывает у официанта кофе и принимается терпеливо ждать. Он спокоен, безмятежен.       И в эту секунду в кафе врывается Лёва. Сидя спиной к залу, Саша знает, что это он. Резкие движения и целеустремлённый топот тяжёлых ботинок, затруднённое дыхание, тонкий запах табака. Васильев дожидается, пока Лёва сядет напротив. Долго молчит.       – Ну? – вырывает его из размышлений Бортник, откинувшись на спинку стула.       – А. Прости, я слишком давно тебя не видел. Как там Шура?       – Всё хорошо, спасибо за беспокойство, – умиротворённо оповещает старого друга Лёва и улыбается одним уголком губ.       – Ты... Прости меня за все слова.       – Все – без исключения? – уточняет Лёва, подразумевая тот нежный, дурманящий шёпот и череду сбивчивых: "Люблю так, что сводит скулы, и ненавижу до потемнения в глазах..."       – Нет. За негативные. Резкие. Прости, я был не прав. Мне тебя не хватает.       – Ведь ты не солгал мне. Про снега Килиманджаро, Саш.       – Ты ничего не чувствуешь? Только холод? – вкрадчиво интересуется Васильев, вглядываясь в голубые глаза собеседника. Роется по закоулкам своего сознания, вспоминает, как Лёва рычал: «Я тебя ненавижу. Люблю тоже, но ненавижу – сильнее». Внутри всё будто опускается от осознания, что это коллективное помешательство может взять – и закончиться.       – Ты невыносим. К чему столько романтики? Просто – было жарко, а теперь... Ты сам помнишь. И вообще, не лезь ты мне в душу, Сань! Под кожу не лезь! Никогда не мог этого вытерпеть, а теперь и подавно. Ещё и от тебя, – оба закипают. Странно, что обычно спокойные и уравновешенные люди, находясь в одном помещении именно друг с другом, начинают рвать и метать.       – Какого чёрта ты болтаешь, что мы с тобой в хороших отношениях? – резко соскакивает с темы Васильев, не желая продолжать беседу о его романтичной натуре и подавляя желание рассечь другу скулу или нос.       – В смысле? – от смены темы разговора Лёва даже немного теряется, – Кому болтаю?       – Поклонникам. Да, я слежу за твоими социальными сетями.       – Не хочу расстраивать ребят. Они надеются. Ещё и на совместную песню рассчитывают, несчастные... - в голосе Бортника сквозит откроенная насмешка, почти издёвка. Саше обидно за поклонников, а больше - за себя.       – Либо говори правду о нашем разладе, либо, мать твою, верни наши тёплые отношения.       – Я «верни»?! Ты с ума сошёл? Ничего я не намерен возвращать, ты сам во всём виноват. Ведёшь себя как маленький.       – О, взрослый нашёлся, посмотрите! – переходят мужчины на крик. К ним подходит официант и деликатно просит либо вести себя потише, либо удалиться. Лёва вежливо посылает его в пеший эротический, – Как же ты меня бесишь.       – Хоть что-то у нас с тобой взаимно, – отвечает Лёва, бросает на стол смятую купюру, видимо, чтоб Саша расплатился за кофе, и выходит на улицу.       Васильев смотрит ему вслед через окно. Наблюдает за удаляющимися и уверенными шагами. "Как громко хлопает дверь, закрытая любимой рукой..."       Саша думает о том, что в этот раз они хотя бы не подрались, как полгода назад. Хотя сегодня обошлось и без томных: «Я так скучаю по тебе, невыносимо скучаю». Рассудив, что это – однозначный прогресс, Саша удовлетворённо улыбается, покидает кафе, закуривает и думает, что ещё через годик они всё-таки смогут всё вернуть.       Лёва же решает, что точка поставлена. Набирает номер Шурика и радостно предлагает пройтись по местным достопримечательностям.

А через год – опять всё с самого начала. По крупицам собирать целый мир, выстраивать по песчинке собственную Вселенную, по букве и по знаку собирать их книгу. Грёбанная зависимость.