make planets start to spin

Ночная прохлада пробирается сквозь щель под дверью, за окном белёсая луна оглаживает своим бледным светом небольшую комнату. Небо плывёт синим акрилом с вкраплениями звёздных белил, вскрывая упрямую оболочку тьмы и продирая гущу елей. Хосок пусто смотрит в потрескавшийся потолок, что безнадёжной штукатуркой пытается имитировать спокойствие. Его обнажённое тело ничем не прикрыто, а чужая рука собственнически лежит на хрупких плечах, холодным хрусталём опаляет тонкую кожу. Сознание нагое, будто позабытое затуманенным ночью разумом, а в пояснице слишком привычно ноет, отдаваясь глухой болью в боках, на которых точно проявится сирень до завтра. Думается ни о чём откровенно, но находиться в холодных руках, скульптурно бледных будто, не хочется совсем отчего-то, а глупое 'мой выбор' бьёт по вискам. Хосок аккуратно осматривает лицо рядом с собой, не ощущая совершенно ничего и нигде, как вроде должно быть обычно; жар не опаляет конечности совсем, а в груди не ноет приятно. Мысли выталкивают его из тесного помещения опрометью, так что Чон поднимается неслышно, лишь немного скрипя кроватью; рука с его плеч спадает призрачным грузом, оставляя после себя привкус неприязни. Так всегда, так привычно. Он тонкими пальцами нащупывает свой болотный пуловер на полу, что дырками зияет у ключиц, вырезанными заботливыми руками Тэхёна, и натягивает на голое тело, безразлично оттягивая к низу, лишь бы быть согретым чем-то. Прошмыгивать в эту дверь глубоко ночью стало необходимой привычкой, такой болезненно неприятной, но нужной, чтобы не потерять себя в пустоте другого. Чон за собой неслышно прикрывает, дабы не нарушать чуткий сон любовника, а после гладит свои предплечья судорожно, ища тепло внутри самого себя, потому что больше не у кого. Его голые лодыжки мёрзнут, а ступни шлёпают по полу отстранённо, пуская холод по позвоночнику вверх, мурашками оседая глубоко внутри, там, где замёрзли чувства. Тонкими пальцами бездумно открывается ручка балконной двери, что поддаётся беспрекословно, впуская ночного гостя в свои морозные объятья, окутывая вязким холодом сумерек. Верхушки елей с высоты восьмого кажутся не такими уж высокими, но всё ещё нахально недостижимыми, смотрящими возвышенно и гордо. Хотя, быть может, это просто гадкое ощущение в груди; вязкая тянущаяся слизь, как напоминание о бесполезности и ненужности глупой. Дешёвые сигареты на перилах балкона, словно галочкой у пункта с обречённостью. Хосоку всё равно, что бёдра и ноги голые, будто луна над макушкой; он опирается локтями о деревянные перила, не обременённые стёклами окон, и вдыхает изморозь ночи, такой глубокой и вязкой. Ветер несильный на самом деле, обычный и лёгкий, но продрогшему телу и этого хватит для полного обморожения. В кончиках пальцев Хосока глубокая зима и бязь снежинок ледяных, а в груди бьётся непокорная вьюга. Всё как обычно, всё как всегда. Дрожащие пальцы не слушаются нарочито, отказываясь крутить колёсико розовой зажигалки, что уже на пределе, на самом дне. Меж искусанных губ безвольная сигарета, а взор запутан в густой листве деревьев. Сейчас бы тут кого-нибудь не такого одинокого, как он сам, чтобы зажёг табачную палочку, чтобы задушил голыми руками, чтобы меж рёбер сунул нож. Сейчас бы не стоять тут тряпкой и не пускать мыслей глупых по венам. И не то чтобы Хосок совсем себе всё надумал, но отчего-то хочется, словно пятнадцатилетка, разреветься тут о пустоте и высоких чувствах, чтобы не горело больше и не тревожило внутри. Но нутро гордое вязким комом сдерживает в груди порывы настойчиво, слабо напоминая, что он уже взрослый мальчик, и пора бы выкинуть всё бесполезное из мыслей, желательно подальше, чтобы не ныло потом глубоко внутри и током не прошибало насквозь по хребту. Дым развевается на пустом ветру, в лёгких оседая смогом, а Хосоку легче, хотя бы в мыслях, потому что нервы не натянутой скрипкой по боли. За спиной неслышный хлопок и шуршание неуклюжее, вынуждающее обернуться через плечо. Там, в свете белоснежной луны, карамельные волосы поддувая ветром, стоит глупый, очень глупый Тэхён и смотрит этим своим настоящим в душу; глубокими глазами насквозь. Чон не говорит, ухмыляется безразмерному одеялу в руках младшего и кружке чая, что пускает по ветру пар. — Давно не болел что ли, — хрипит Ким за спиной, накрывая плечи тёплым, забивая по бокам, чтобы не так холодно. Длинные руки, словно ветви голых деревьев, кружку чая протягивают, и Хосок смотрит из-под пушистых ресниц благодарно, прошибая током ощутимо. — Ты – солнце, — улыбается он с горечью Тэхёну, что из ладоней его вытаскивает сигарету недовольно и тушит о перила, затем снисходительно скидывая вниз и вызывая смешок у старшего. — Хватит эту дрянь вдыхать, — ворчит Ким, подбиваясь совсем близко, под боком, будто невзначай касаясь их плечами, даря хоть и мизерное, но тепло. — От них в мыслях легче, — бурчит в кружку неразборчиво Хосок, укладывая высветленную макушку на плечо младшего доверительно. — Тебе легче будет, когда ты с ним спать перестанешь и прекратишь травиться, — продолжает бурчать Тэхён, незаметно прослеживая красивые черты лица старшего, освещаемые хитрой луной, что неполным кругом наблюдает свысока назойливо, изредка лишь пристыжено прячась за синевой призрачных облаков. — Ты ничего о нас не знаешь, — отвечает Чон отстранённо, будто сам пытается вложить в эти слова больше смысла, но получается из ряда вон плохо, потому что звучит неубедительно вовсе, а младшего не обманешь этим. Знает, как облупленного. — Ошибаешься, — глубоко тянет Тэхён, поправляя одеяло на плечах старшего совсем бескорыстно заботливо, — у тебя к нему ничего и никогда, — твёрдо произносит он, готовый голову на отсечение дать за свои слова. — А к кому тогда, — горько усмехается Чон, протягивая свободную от кружки руку вперёд, над зимним воздухом, придерживая равновесие. Тэхён утягивает паузу, вглядываясь в омраченное печалью лицо старшего. Он вдыхает морозный воздух глубоко, дабы освежить сознание, но слова без спроса лезут наружу. — Ко мне, — отвечает беспрекословно Ким, вытягивая свою пятерню точно так же, переплетая их ладони между собой над далёким серым асфальтом внизу; тонкими пальцами согревая лёд, морозящий тело старшего изнутри. Хосок сначала смотрит на него удивлённо, а затем смеётся заливисто, будто сумасшедший, но горько и вязко, явно нездорово; Тэхён знает этот смех. Ему хочется прикоснуться к сухим губам, ранки на которых безжалостно рвутся от хохота; хочется заткнуть горечь поцелуем. Его яд расплёскивается по пустынным улочкам, кипит через край желчью, и Тэхёну забрать бы хоть часть этого себе, чтобы не так больно. — А тебе-то я зачем, — наконец успокаивается Чон, не решаясь обернуться на вдумчивое выражение лица младшего, что взгляда глубокого от лица Хосока не сводит нарочито упрямо, разглядывая отражение былого счастья. — Потому что ты – моё, — серьёзно отвечает он, зная цену своим словам, зная их значение. Он считывает, как умалишённый, каждую эмоцию с лица старшего, впитывая в себя по-глупому влюблённо. Чон обрывками чувствует странное в груди и жмурится, надеясь, что это не то вовсе, что предполагается, потому что это Тэхён, который заботливый, и который чай с одеялом в три ночи, не Тэхён — поцелуи под луной и не Тэхён — избавление от курения. — И с каких пор, — интересуется почти холодно, но выбивает теплом из нутра. Ким улыбается одними губами. — С всегда, — сжимает ладонь крепче младший, рассматривая тонкие пальцы в своей большой пятерне. Над ними горечью разрывается небо, не противясь собственному звёздному сиянию и настоящему свету луны, такой же большой, как нежность у Тэхёна в груди. — Надумываешь, — неверяще шепчет Хосок на плече у младшего, а после чувствует затяжной поцелуй у себя на макушке, что волнами горячего к самым кончикам пальцев ног. Он тыкается Тэхёну в горячую шею, дышит глубоко и отрывками, не пуская в сознание путаных мыслей. — Ну хочешь, я тебя замуж позову, — серьёзно говорит Ким своим глубоким тембром, и Чон снова смеётся хрипло, разливая горячий чай себе на запястье, обжигая собственной желчью, а затем неожиданно затыкается мягкими губами младшего, что хватает его за подбородок жадно. Целует глубоко, по-настоящему, проталкивая язык в рот Хосоку, вырывая из груди того удивлённый всхлип. У старшего внутри кипятком по ощущениям эти губы, перекисью по грязным ранам, словно обнадёживающий мираж в пустыне. Вот только мираж ненастоящий, а Тэхён вполне себе. Чон не сопротивляется вовсе, расплёскивает оставшийся чай на беспомощный асфальт внизу и цепляется тонкими пальцами одной руки за толстовку младшего, что словно ромашка его больному горлу. У Тэхёна горячий и неумелый язык, Хосок на это ухмыляется во влажные губы, но большие и собственнические руки, что загребуще прижимают старшего к себе за хрупкие худощавые плечи. Чон распахивает глаза, не по сценарию поцелуя, и видит такие же распахнутые напротив, в которых безвольно бьётся вселенская нежность, неприкрытая ничем. Он чувствует щекочущий язык на своём нёбе и улыбку на губах, что передаётся ему. Тэхён глубоко заглядывает в тёмные очи и считывает теплоту беспрекословную, ликуя и ощущая горячие потоки в груди, что мёдом растекаются по рёбрам. У Хосока тонкие холодные пальцы, что пробираются на затылок младшему, перебирая короткие волосы заносчиво, но бережно. Он глубоко дышит через нос, когда Тэхён подгибает его талию, цепкими ладонями хватаясь за поясницу и притягивая до упора, до горячей груди. — Ну и дурак, — хмыкает Чон во влажные губы, оттягивая острыми зубами нижнюю томно и растерянно смеясь над собой же, утыкаясь холодным носом в горячую щёку младшего, — нет, это я. Он ладонями перебирает ворот пуловера Тэхёна, что, словно глупый кот, тычется носом в его макушку, с высоты своего роста. Сумрак вокруг придаёт некий бессмысленный шарм ситуации, окутывая тьмой и подбираясь со всех сторон, будто охотничий зверь. — Спи со мной в кровати, а не с ним, — хрипит на ухо Тэхён, своим дыханием горячим опаляя чувства. Хосок улыбается и поднимает подолы одеяла, накрывая им младшего тоже, потому что тот худой совсем и по-своему хрупкий; Ким тепло всё своё только старшему и никому больше, лишь бы под боком оставался как можно дольше, желательно навсегда, можно даже просто друзьями, а Хосоку не забирать хочется, а делить на двоих, расположившись где-нибудь очень-очень близко, желательно под подбородком. — И что, мне теперь выкинуть наш парный кулон лучших друзей? — усмехается Чон глупо, чувствуя, как Тэхён смешно облизывает его щёку, совершенно по-детски. — Мы можем переплавить их в парные кольца, — задумчиво тянет Ким над его ухом, и старший заливается ярким смехом, что эхом отдаётся по пустынным улочкам совершенно безумно. — Точно дурак, — качает головой Чон снисходительно, когда Тэхён смеётся в ответ беспричинно, ощущая тонкие пальцы на своих ключицах, отдающие ярким морозцем под кожей. Потому что они оба абсолютно сумасшедшие, такие странные и несуразные, но совершенно точно подходящие друг другу.