Синдзю

Тобираме, как любому нормальному мужчине не были чужды самые обычные низменные желания. В конце концов, он тоже человек, а не кусок льда, как ошибочно полагали многие шиноби, недостаточно хорошо знающие его. Впрочем, к этой группе можно отнести практически всех шиноби, за исключением брата и чертовой Учиха Изуны. Может быть, она даже знала его лучше, чем кто-либо еще. Каждый раз, когда он видел ее черные глаза и надменную ехидную улыбку, ему казалось, что она точно знает, о чем он думает. Точнее, о ком, и в каком контексте. Сенджу и сам до сих пор не понимает, когда началось это его наваждение. Почему он, приходя в бордель, внимательно осматривает всех женщин, пытаясь найти максимально точную копию. Но никогда не был полностью доволен. То кожа у юдзе была слишком нежной, то взгляд недостаточно гордый, то волосы не того оттенка, что чернее ночи. Он переспал со множеством женщин, но ни одна из них не была Ею. Он довольно часто фантазировал на тему того, каково это — обладать ею. Каково это, целовать надменно изломанные тонкие губы, оставлять собственнические следы на белой коже (Тобирама был уверен, что у Изуны самая белая кожа в мире, потому что даже самая известная ныне куноичи имела свои маленькие женские слабости. И пусть на ее коже будут видны следы застарелых шрамов, мозоли от рукояти катаны, уже давно ставшей продолжением ее руки, — она все равно останется принцессой. Воинственной и смертельно прекрасной) и с силой вбиваться в ее стройное тело, жадно ловя каждый ее стон. — Тобирама-сама, — поприветствовала его не молодая, но ухоженная женщина — хозяйка борделя, который Сенджу выбрал для удовлетворения своих потребностей. — Добро пожаловать. Юкино сейчас свободна, скажу ей пройти в комнату… Юкино — юдзе, которая ближе остальных подобралась к его идеалу, и он, приходя сюда, каждый раз выбирал ее. Но сейчас его внимание привлекло нечто совершенно иное. Ярко-красное, приковывающее взгляд ципао с вышитым золотыми нитями фениксом, плотно облегающее стройное тело словно вторая кожа, выгодно выделялось на фоне привычных кимоно. Но Тобираму заинтересовало не это. Высоко поднятая голова, тонкие пальцы, отбивающие незамысловатый ритм, и длинная шея, белизну которой так и хотелось нарушить, оставляя на ней отпечаток своих зубов. — Не Юкино, — прервал он речь владелицы. — Я хочу ее. Юдзе, будто почувствовав, что говорят о ней, повернула голову и встретилась глазами с Тобирамой. И это мгновение решило все. Потому что он наконец увидел то, чего так долго ждал. Несгибаемость.

***

Руки Изуны туго связаны веревкой, что даже немного больно. Тобирама обводит взглядом каждый сантиметр ее тела. Он еще не прикоснулся к ней, а ее тело уже начало звенеть в предвкушении. Оно буквально сгорает от желания, наконец, ощутить его прикосновение. И Изуне ее «гениальный план» уже не кажется таким гениальным. Но отступать уже поздно. Да и она не хочет этого. Кожа девушки бархатистая на ощупь, молочно-белая и так сладко пахнет ванилью, что он невольно вспомнил невероятно вкусные булочки, которые давно пекла его мать. Кажется, это было единственное, что она умела готовить, но они все обожали эти булочки. Это их запах детства. И она пахнет точно так же. Не сдерживая порыва, Тобирама проводит языком вдоль позвоночника, ловя сладость ее кожи и вызывая судорожный стон у своей случайной любовницы. Все существо Изуны внутренне сжалось, стремясь сохранить целостность своего рассудка и не дать себе рассыпаться в руках врага на сотни осколков. Но его руки так умелы («Неудивительно, с таким-то количеством любовниц», — несколько раздраженная мысль пронеслась в ее голове), так легко находят слабые точки ее тела, точно зная, куда нужно надавить, чтобы доставить ей удовольствие. Судорожный стон, сорвавшийся с девичьих губ, заставил Тобираму усмехнуться. Давно он не испытывал подобного. Когда хочется довести лежащее под ним тело до изнеможения, изучить каждый миллиметр чужой плоти губами, языком, пальцами. Когда готов кончить лишь от одного взгляда на покоренную женщину, больше всего на свете желающую его прикосновения. И это самое лучшее в сексе. Вместо того чтобы, наконец, войти в это разгоряченное тело, пылающее желанием не меньше него, Сенджу притискивает девушку к себе, прижимаясь к ней так, словно от этого зависит судьба целого мира. «Что ты творишь?» — хотела бы спросить Изуна, если бы она сама не переплела свои ноги с его. И не в том плане, в котором предполагалось поначалу. И во всей этой странной, абсолютно нереальной и безумной ситуации было что-то до боли правильное и такое родное. Будто бы все так и должно быть. Сердце бьется глухо, тяжело, норовя разбить реберную клетку и вылететь, наконец, из груди. Каждый удар отдается внизу томительной болью, и его тело буквально умоляет своего хозяина сделать то, ради чего, собственно говоря, они и пришли. Сенджу касается губами ее лба, вдыхает запах ее волос и хочет просто до безумия, до изнеможения, но почему-то продолжает медлить. Он не хочет разрушать этот на удивление трогательный момент. Ведь второго шанса не будет. Она плавилась в его объятиях. Не смотря на то, что он сжимал ее так сильно, как маленькие дети свою любимую игрушку, несмотря на то, что он связал ее руки тугим узлом («Мне не нравится, когда меня трогают»), она все равно плавилась в его объятиях. Они были теплыми (что противоречило ее собственному представлению о Тобираме — почему-то она считала, что у него холодные руки. Но на деле оказалось, что в айсбергоподобном Сенджу огня было лишь немногим меньше, чем в демонах Учиха), на удивление нежными и необходимыми. И если бы сейчас он выпустил ее из своих рук, то Изуна не выдержала бы и разрыдалась, как шестимесячный младенец, у которого отобрали соску. «Не отпускай меня» Тобирама никогда не страдал сентиментальностью (в отличие от своего излишне эмоционального брата), но сейчас он испытывал это ненавистное чувство. Проводя пальцем по острым скулам (того гляди и порежешься), заглядывая (впервые за долгое время) в угольно-черные глаза, подернутые поволокой, он испытывал именно то, что большинство людей называет нежностью. Он не желал убить ее (хотя возможность ну просто фантастическая!), он просто хотел быть рядом, смотреть в ее открытое лицо, такое нежное и естественное, не омраченное их кровавой действительностью, и просто любить ее. Просто. Любить. Ее. Вот и весь секрет. То ли Изуна слишком резко втянула в себя воздух, то ли Тобирама решил облизать внезапно пересохшие губы, но в поцелуй они сорвались одновременно, обжигая друг друга этим страстным, жизненно необходимым поцелуем. Страсть разгоралась со скоростью коронного Мадары Адского испепеления, и их тела итак уже напряженные до предела, как сильно натянутые струны сямисэна, что казалось еще немного, и они превратятся в раскаленную лаву. Ждать больше было уже просто невозможно. Тобирама едва не застонал от облегчения. Она была такой тесной, горячей и влажной. Идеальной. И с каждым толчком он желал ее все больше, хотя это казалось просто невозможным. Эти красивые руки, сейчас связанные над ее головой, способные легким, изящным (она все делала изящно, даже убивала), коротким движением свернуть шею взрослому мужчине. Эти тонкие пальцы, молниеносно складывающие печати и так уверенно удерживающие слишком тяжелую для хорошенькой девушки катану. Эти глаза, похожие на раскаленный уголь, что страшнее и опаснее любого оружия. Он любил в ней все. Изуна уже не сдерживала стоны. Больше всего на свете ей сейчас хотелось, чтобы Тобирама развязал ее руки, и она смогла бы впиться пальцами в его спину, оставить кровавые борозды на его белой коже и обхватить его крепко-крепко, пытаясь как можно дольше удержать это восхитительное ощущение. Потянувшись к подсумку, мужчина вытащил из него острый кунай (какая прекрасная возможность раз и навсегда покончить со своим врагом — стоит лишь перерезать ей горло, ведь сейчас она так беспомощна) и полоснул им по веревкам, стягивающим девичьи руки. Теперь они в равных условиях. Тобирама растер ее побледневшие запястья, покрыл их поцелуями, извиняясь за собственную грубость. Получив долгожданную свободу, Изуна с радостью принялась изучать его тело. Вот шрам от ожога, когда она впервые использовала цветок Феникса, а вот эта полоса от ее удара мечом. Девушка ласково пробежалась пальцами по оставленным ее руками шрамам и испытала некое удовлетворение. Словно она его уже пометила. А эти шрамы ее личная печать. И вместе с этими мыслями ее накрыла мощная волна оргазма, сравнимая по мощности с водяным Драконом в исполнении того же Тобирамы. — Если хочешь меня убить, то сделай это сейчас, — медленно произнес Сенджу, поглаживая лебединую шею Учиха, на которой багровел отпечаток его зубов. — Можешь взять мой кунай, которым я обрезал веревку. — Уже поздно, Тоби, — промурлыкала Изуна, потеревшись щекой о его руку в точности как домашняя кошечка. — Мы уже наполовину мертвы. Я использовала яд. — И где он был? — равнодушно спросил он. Тонкие губы девушки изогнулись в соблазнительной улыбке. — Везде. О да, она была и в самом деле гениальна. Использовать собственное тело как ловушку и как средство убийства, настолько изящно и непредсказуемо. Определенно, он не смог бы влюбиться в никакую другую женщину. Потому что Учиха Изуна идеальна. — Что ж, это не худший способ проститься с жизнью. — Далеко не худший, — согласилась Изуна, удобнее устраиваясь у него на груди. И то, что она выронила пузырек с противоядием где-то по дороге в этот бордель, кажется, было знаком судьбы. Все, наконец, встало на свои места.